— Раз уж ты поступила со своей прической столь варварски, не вижу причины опасаться, что будет еще хуже.
Обреченно опустив плечи, Женевьева села на указанный стул, а Сайлас накинул полотенце ей на грудь. Доминик, расслабившись и положив ногу на ногу, с большим интересом наблюдал за работой Сайласа.
— Поразительно, просто мастерски, — воскликнул он с оттенком благоговения, когда матрос положил ножницы, снял с Женевьевы полотенце, встряхнул его и дождь золотистых волос, кружась, медленно опустился на пол.
— Что поразительно? — Женевьева робко провела рукой по голове.
— Почему бы тебе не посмотреть в зеркало? — предложил Доминик, возвращаясь к завтраку.
То, что она увидела, можно было бы назвать метаморфозой. Круглый ровный горшок, который до того «украшал» ее голову, превратился в изящную, аккуратную шапочку, заканчивавшуюся на затылке острым мыском, на лоб небрежно ниспадало несколько легких завитков-перышек. Прическа была короткой, но, безусловно, женской. Сайлас поистине оказался мастером на все руки.
— Есть какие-нибудь предложения насчет одежды, Сайлас? — спросил Доминик.
— Конечно. В рубашке достаточно материала, — задумчиво заметил он, — но распределен он не так, как нужно. — Бесцеремонно взяв Женевьеву за плечи, Сайлас развернул ее и забрал в руку излишек ткани на спине. — Проблема не такая уж трудная. В мешке, который вы прихватили из дому, есть что-нибудь, что может оказаться полезным?
— Чистое белье, — ответила Женевьева, ничуть не смущаясь: с Сайласом подобные эмоции были неуместны.
— Хорошо. Не уверен, что смогу сшить нечто особенное, но мешок принесу. — Матрос вышел из каюты, прихватив две рубашки Доминика.
— Он меня не одобряет, — заметила Женевьева.
— Конечно, не одобряет. Но он вообще не одобряет женщин, а в особенности тех, кто не знает своего места в привычном ему порядке вещей.
— И, какое это место? — поинтересовалась Женевьева.
— В постели или на кухне, — без эмоций проинформировал Доминик. — Но уж точно не на борту корабля!
Женевьева озабоченно взглянула на идеально заправленную постель, потом снова на Доминика.
— Наверное, будет жаль испортить такую замечательную работу.
Он поманил ее пальцем, она, улыбаясь, подошла и оказалась между его колен.
— Подозреваю, что ты неисправима, — сказал Доминик, медленно поднимая на ней рубашку, склоняя голову и прикасаясь губами, дюйм за дюймом, к каждой клеточке ее живота.
От колючего трения его небритой щеки по нежной коже Женевьева вздрогнула, и в этот момент кончик его языка нырнул в крохотную воронку ее пупка. Покалывающие искорки разгорающегося пламени поднимались по ее телу вслед за снимаемой рубашкой.