Автор
В палатачке таблетки голубого прозрачного одеяния вызывают жуткий восторг и непередаваемый стыд. Они делают тебя чувствовать, словно будешь играть роль святой Марии, но только без христианской заботы о мире. А та самая Милана с подозрением смотрит на тебя, как будто ты решила стать бирюковым шпионом....
"
"— Па, а Коля где? — огляделась я в пустом кабинете с большим портретом президента на стене.
— Да че ему будет, амбалу твоему. Опросят, и приедет к тебе в больницу, — ответил и глаза отвел.
— Я без него никуда…
— Цыц, сказал! Алька, я сказал — поедешь, значит…
— Нет, — отрезала я и села, посмотрев на родителя прямо, чуя нутром дурное и восставая всем существом против. — Я без него никуда.
— Алька… он мужик, ему и разгребать, — нахмурился отец. — Вытащу я его, клянусь. С моими деньгами и связями раз плюнуть.
— Папа, — я подалась вперед и обхватила его осунувшееся лицо ладонями, — мы ни в чем не виноваты. Нас не нужно вытягивать. Веришь мне? Гошкина смерть… мы не при чем.
Он помолчал, глядя на меня все более мрачно.
— Вот как. Ну как скажешь, дочь. Как скажешь.
И почему мне почудилось, что его мысли сейчас совсем в другом месте?
ГЛАВА 24
— Выходи, чего развалился тут! — Дверь камеры, куда меня определили, когда быканул сдуру, открылась, и появился хмурый Ольшанский.
Он еще и договорить не успел, а я сдвинул его с дороги и помчался по коридору. Бледная Сашка сидела на кушетке и вскочила мне навстречу.
— Ты как? — заглянул я ей в лицо и сразу поцеловал в задрожавшие губы. — Тш-ш-ш, не реви. Прости.
— Ну зачем же, Коля? — все же всхлипнула она.
— Сглупил. Психанул.
Живой же я. Как услышал в кабинете следака, что Иван Палыч орет дурным голосом и скорую требует, так и перемкнуло.
— Хорош стоять, прилипли они, — заворчал опять над душой Ольшанский. — Домой поехали, обсудить есть что, да и Альку кормить надо.
Чуть дальше по коридору я увидел Комарова — опрашивавшего меня следователя-важняка, на челюсти которого наливался синяк с отеком. Он что-то пытался возражать ментовскому генералу.
— Комаров, я никуда не потеряюсь, — сказал ему, прижав Сашку лицом к своему плечу. — И за челюсть прости. Захочешь тоже врезать — милости прошу, но поддаваться не стану.
Что-то я сегодня многовато извиняюсь.
— В ресторан заскочим, — распорядился уже на улице Ольшанский.
— Какие рестораны, на диете Сашка, — огрызнулся я.
— И ты еще туда же? — взвился геморный родственник.
