Автор
В селе Сомерсета в 1822 году на Грейс нахлынет мрачное приключение. Ее взгляд оживится от внезапного знакомого голоса из Йоркшира, но болезненные крики и жуткая боль в желудке заставят ее понять: она непросто находится под ударами судьбы, но и впутана в чужие тайны.
Я хотел помочь, хотел сделать что-нибудь, чтобы ты хотя бы не голодала.
– Но почему ты тогда не захотел увидеться со мной?"
"– Твой муж сказал, что ты больше не хочешь иметь никаких дел со своей семьей, что теперь у тебя началась совсем другая, «светлая и чистая», жизнь с ним. Еще он сказал, что ты презираешь Марлоу и все то, что является для нас незыблемыми ценностями.
О, Грейс без труда представила себя самодовольное лицо своего мужа в тот момент, когда он говорил эти лживые слова ее отцу.
– И ты поверил ему?
Граф пожевал губами, и уголки его рта уныло опустились.
– А что мне оставалось? Ведь ты так ни разу и не написала нам, с тех пор как ушла из дому.
Грейс была уверена, что если она попытается возобновить отношения с Марлоу, отец тут же впадет в неистовство и сделает все, чтобы пресечь любые ее попытки вернуться в семью. Но на деле оказалось, что он сам делал какие-то шаги к сближению, хотя и не слишком удачные. Отчаяние, досада, печаль превратились в большой, тяжелый и холодный камень в груди.
– Ты велел мне больше никогда не появляться на пороге дома, – проговорила она сдавленным голосом, борясь с желанием немедленно обнять и успокоить отца.
На его губах появилась слабая улыбка, хотя печаль по-прежнему глубоко пряталась в глазах. Как она любила в детстве его шутки и вот эту озорную улыбку, способную растопить любое недоразумение и обиду.
Граф снова посмотрел на Грейс и вдруг заговорил с такой горячностью, какой она никак не ожидала:
– Пять лет назад я снова решил предпринять попытку сблизиться с тобой.
– Я жила в Райпоне, – сказал Грейс. – Практически до последнего времени.
– В Райпоне? – Лицо графа сделалось белым как мел.
– Да, на ферме. Разводила овец. – Грейс усмехнулась и протянула вперед ладони, чтобы отец мог взглянуть на них: – Вот и руки мои погрубели.
– Господи милостивый, что ты с собой сделала, девочка! – Его лицо по-прежнему было покрыто неестественной бледностью, сухие губы дрожали, а голос срывался.
