Летнее солнце притягивалось к лесным вершинам, заливая все вокруг ярким светом. В воздухе витала какая-то непонятная тайна, словно призрак затаился в предвкушении будущего боя. Ночь не наступила, а лишь замолчала природой, ожидая того, что вот-вот разыграется под улыбкой дня....
Ты больной!
– А-а-а-а! – заорал вдруг Свирид и с перекошенным от ярости лицом подскочил к лежащему на полу пленнику, отбросил державшего его оуновца, как котенка, и ударил Шелестова носком сапога в бок.
Огненная боль пронзила бок в том месте, где были сломанные ребра. Максим буквально сложился пополам, а удары сыпались снова и снова, но через несколько секунд он их уже не чувствовал. Снова тошнотворная темнота накрыла его, спасая от нестерпимой боли. Свирид занес ногу, но не стал больше пинать тело пленника. Он сплюнул и прошипел:
– Когда все выяснится, а все равно это выяснится, я сам, своими руками будут вытягивать из тебя жилы.
Когда Максим пришел в себя, он почти не чувствовал боли. Он лежал не на полу, а на каком-то вонючем жиденьком матрасе. Но и это было хорошо, и даже от такого матраса можно было чувствовать наслаждение. Человек, сидевший напротив, смотрел на Максима с сожалением, даже с горечью.
– Вы врач? – спросил Шелестов.
– Да, к счастью, – ответил человек с грустным лицом."
"Он не был стариком, по глубоким горьким морщинам, по тоскливым глазам и седине в волосах было понятно, что человек не столько стар, сколько исстрадался, глядя на чужое горе, на чужую боль.
– Я умираю, доктор? – спросил Максим, с удивлением чувствуя равнодушие в собственном голосе.
– Нет, – покачал доктор головой. – У вас сломаны ребра, видимо, сотрясение мозга.
