Автор
Олеся ринулась на свою маму, словно зверь на добычу. В её взгляде читается ярость и решимость сорвать всю маску уважения и любви. Странный крик разрывал воздух, прерывая тишину дома – это не была обычное семейное конфликтное выражение недовольства, а гнев захлестывающий её душу и сердце....
Происходящее сейчас в этой квартире напоминает какую-то сюрреалистичную картину. Так, что хочется себя ущипнуть. Или его?
– Садись, все готово.
Он пересаживается за стол, я устраиваюсь на своем месте. Халатик снова разъезжается, но ему не должно быть видно. Оставлять его одного, чтобы переодеться не хочу. Я ему не доверяю.
Я принимаюсь за еду, так как сильно проголодалась. Наблюдаю за мужчиной. У него безупречные манеры. Да и весь он – идеальный. Если бы не характер.
Холодов поливает пельмени сметаной, посыпает зеленью.
Так и тянет подколоть.
– Вкусно, – отмечает задумчиво.
– Приятного аппетита, – выговаривая это, изо всех сил пытаясь, чтобы голос не звучал ехидно.
– Тебе тоже.
Вот у него не звучит. Завидую такому умению владеть собой.
По мере того, как теплая пища попадает в желудок, и правда, добрею. Уже не хочется откусить гостю голову.
Сложившаяся ситуация крайне любопытна.
И я мучаюсь – что же последует дальше?
Трапеза проходит мирно. И Холодов, если и смотрит, то на мое лицо.
Ловлю себя на мысли, что такими темпами он и до ужина досидит.
– Чай, кофе будешь?
– Кофе черный, две ложки сахара.
Кофе варю в турке. У меня такой заскок. Себе ставлю чай. Убираю со стола. Приношу Владу его кофе, себе чай. И лимонный кекс.
– Будешь?
– Буду, – не ломается, – Сама пекла?
– Да.
– Надо же, какая мастерица, – вот теперь голос звучит насмешливо.
Раздраженно его оглядываю:
– Тебя что-то не устраивает? Объелся?
– Не злись.
Отламывает чайной ложкой кусочек кекса, отправляет в рот.
– Касьянова мне звонила, – отхлебывает бесшумно кофе.
Он серьезен и задумчив.
– Мы с ней поговорили. И я решил, что погорячился. Так что завтра можешь вернуться на работу.
Нет сил терпеть. Он ""решил"", ""можешь""... Кем он себя вообразил?
Встаю со стула, отвешиваю шутовской поклон.
– Ой, спасибо, барин! Век твоей доброты не забуду. Куда ж я бы, сиротинушка, – да без твоей заботы!
Я вдохновилась и замолкать не собиралась. Язвительность взяла свое.
Только я не обратила внимание на одну деталь. Предательский халат разъехался на груди. И с правой стороны полностью ее обнажил. В пылу своего выступления я этого даже не заметила. Но в моей крови бурлило возмущение – я терпеть не могу, когда мужчины ставят себя выше меня, полагая, что то, что у них находится между ног, делает их чем-то лучше, чем женщины.
А вот Холодов заметил.
