Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
Попью, и делай со мной что хочешь, твоя воля. А потом езжай на все четыре стороны, ночь еще долгая.
Страшенные чудовища, подобные мертвящему василиску, не пожирают всё сущее на земле по одной только причине. У них ума мало. Ибо кто очень силен, то привыкает единственно на силу полагаться, а разумом не пользуется, и голова от этого тупеет.
Клюнул Габриэль на подсказку. Хохотнул.
– От жажды – это хорошая смерть, долгая. И времени терять не нужно! Поеду, буду на тебя смотреть, как ты от сухости весь растрескаешься.
– Дай попить, гад! – взмолился Яшка.
– Проси меня, проси. – Палач взял бурдючок, побулькал. Потом выдернул пробку, вдохнул. – Сладкая. – Попробовал на язык. – И холодная. Хочешь?
Поднес к самому носу – убрал. Шельма заплакал. Габриэль засмеялся.
– А я отхлебну, – говорит.
И отхлебнул, дурень конопатый.
На свете, конечно, дураков много. Из десяти человек девять. Но таких, как Габриэль, было поискать. Кажется, в тот раз он и не понял, отчего ему мертвые души привиделись.
Подождав, чтобы дубина отпил побольше, Яшка ему сказал:
– Только самая глупая мышь попадает два раза в одну и ту же мышеловку.
– А?
– Сейчас договоришь с душами.
– Ч-что? – А сам уже качается.
– Баюшки-баю, – пропел Шельма и без страха толкнул великана в грудь. Тот мешком вывалился из телеги, бухнулся оземь.
Встав над беспомощным голиафом, Яшка изрек:
– Зарезать бы тебя, идолище поганое. Но комар – не аспид. Жалит, да не до смерти. Валяйся себе. Змею мою только отдай.
Убрав алмазную красу обратно в пояс, сел в повозку, взял поводья – почесал затылок.
Нечего в одиночку по степи таскаться. Этот очнется – вконец вызверится. Не сойдет со следа.
Подумал-подумал, да и повернул обратно.
* * *Вернулся в стан тихохонько, не замеченный даже рязанцами-часовыми, которые, умаявшись таскать тяжелое, бдили незорко.
До рассвета оставалось еще часа два. Лег Шельма прямо на травушку, зевнул: ох и ночка.
Уснул.
Разбудили, как тому и следовало, громкими воплями.
– Пушки? Где пушки? – кричал князь. – Дозорные, собаки! Вы куда глядели?
Боярин надрывался:
– Колдовство! Говорил я, упреждал! Купец-то не купец, а кикимора!
Другие просто орали, метались.
Встал Яшка. Подошел. Все сгрудились у пустых телег.
Потягиваясь, спросил:
– Чего шумите?
Изумились только Солотчин да его холопы. Остальные про колдовство, похоже, не расслышали.
– Пушки… пушки твои пропали, Яков, – несчастным голосом молвил князь.
