Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
Пользуясь тем, что князь горюет, ни на что не смотрит, Сыч подозвал двоих мужиков пошустрее, послал на ту сторону: одного левее, другого правее.
– Своеволифь, мельник? – неприязненно прошепелявил Бойка. – Ифь, воли взял.
Сыч на него и не посмотрел:
– Поди-ка к своим бездельникам, не мешай.
Дружинники и правда просто стояли или сидели, полностью снаряженные к бою. Иное дело крестьяне – те без работы не привыкли. Сейчас, по приказу Сыча, насыпали в свои неразлучные мешки землю, укладывали за бомбастами плотной стенкой.
– Зачем это, Федорыч? – спросил Шельма, прислушиваясь к рыку дальней сечи. Тот стал ближе. Или показалось?
– От стрел прятаться, – коротко ответил мельник.
– Так князь говорит: не нагрянут татары?
– Береженого Бог бережет.
Из-за поворота реки галопом вынесся гонец.
– Татары ломят! Наши гнутся! – крикнул издали и повернул обратно.
Смерды замерли. Сыч на них рявкнул:
– Что стали? Рой землю, сыпь!
Задвигались.
Опять примчался дозорный.
– Беда! Великокняжий стяг упал!
– Там будь, там! – махнул ему Глеб.
Ускакал.
И тут же – едва разминулись – появился второй:
– Поднялся стяг! Пятятся, но бьются!
И так было еще не раз. То плохая весть, то совсем плохая. Хорошей гонцы не привезли ни разу.
Теперь уже сомнений не оставалось: шум сражения медленно, но неотступно приближался. Русское войско под ордынским натиском гнулось, отползало к Дону. Вот-вот побегут – тонуть в реке, пропадать под татарскими копытами.
Яшка давно уже, будто ненароком, прогуливался неподалеку от дерева, где щипала траву боярская лошадь.
Вдруг из дубравы, про которую все и думать забыли, донесся разбойничий свист. И сразу другой, еще пронзительней.
– Слухачи знак дают! – крикнул Сыч. – Держись, ребята!
Татары!
Роща захрустела, затрещала – громче, чем весенний ледолом на Волхове. Потом вся загустела, почернела, будто в ней разом выросло много новых деревьев. Это в дубраву с разгона, тучей, вломилась конная лава.
Все забегали, заметались.
Выдернул из ножен меч.
– Вперед! За Русь!
И побежал через ручей, по мелкой воде. Радужные брызги разлетались в стороны, сверкал остроконечный шлем, искры сыпались с длинного клинка.
Дружинники тоже сорвались с места, гурьбой. И мужики – но эти не все, меньше половины. Остальных удержал Сыч:
– Куда?! Куда?! К пушкам!
Из-за деревьев, отчаянно перебирая ногами, вынеслись двое слухачей.
