Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
Шевельнулись губы:
– Вставай, гад! За мной!
– На что я тебе? Пусти!
Но сильная рука снова ухватила Яшку за шиворот. Поволокла куда-то через сизую тучу.
Мельника шатало. Зажатая в другой руке кочерга прочерчивала во мгле огненные зигзаги. Кончик задел Шельму по ноге. Яшка взвизгнул, вырвался, отскочил.
И Сыч, слава-те-господи, пропал в пахучем тумане.
Снова жахнуло. Грохота Яшка не услышал, но от воздушного удара качнулся.
И еще.
И еще.
А потом уже ничего не было. Оглушенный, ошалевший, Шельма еле держался на ногах, хлопал глазами.
Но дунул ветерок, и пелена проредилась.
Оказалось, Яшка стоит один-одинешенек. Дружинников с ополченцами не видать – спрятались за утыканным стрелами мешочным валом. Тяжелые пушки валяются разбросанные и перевернутые. Под крайней, придавленный, лежит неподвижный Сыч. Кочерга отлетела Яшке прямо под ноги, как только сызнова не обожгла. Но удивительней всего, что куда-то подевались все татары.
В воде лежали темные кучи и кучки.
…Сзади кто-то дотронулся до Шельминого плеча – он чуть не подпрыгнул.
Щука, подручный Сыча. Глаза выпученные.
– Яков, это всё ты? – беззвучно проговорили губы. Перст дрожал, указывал на побоище.
– Где татары? – спросил Яшка.
– А?
Тоже глухой.
– Татары где? Татары!
– Татары? Убегли.
– Прилягу я, – слабым, неслышным самому себе голосом пролепетал Шельма. – Мотает меня что-то…
И осел на корточки. Ноги больше не держали. Так же мягко повалился набок. В висках стучало, перед глазами крутились желтые колеса.
Провалитесь вы с вашими битвами. А не хотите – сам провалюсь.
И провалился.
* * *Падал на жесткое, а очнулся на мягком. Кто-то переложил обеспамятевшего Яшку на мешки с травой, пристроил под голову свернутую попону, заботливо укрыл плащом.
Шельма открыл глаза, помигал, вспоминая, где он и что.
Вспомнил. Сел.
На траве в ряд лежали убитые тарусцы, десятка полтора. Князь – отдельно, на телеге, с благочестиво сложенными на груди руками, красивый и строгий. Татарская стрела угодила ему меж стальных пластин, прямо в сердце, так что смерть была мгновенной, и черты не исказились.
Половина оставшихся были ранены – стрелы сыпались так густо, что доставали и в укрытии.
