Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
Не успел Яшка оглядеться, как кто-то крикнул:
– Пушкарь опамятовал!
Слышно было глухо, словно через шерсть. Уши еще не оправились от великого грохота.
Шельму обступили.
– Что делать, пушкарь?
Он не столько расслышал, сколько догадался.
– Ноги уносить. Сейчас опомнятся, вернутся – килтык нам всем, – гулко ответил Яшка.
– А? Что он?
И они все тоже оглохли.
– Чесать отсюда надо! Того и гляди татары вернутся, а палить больше не из чего! – Для наглядности он показал на перевернутые бомбасты. – Были пушки, да все вышли!
– Ааа, – протянул Щука.
Все побежали – но не прочь от воды, а наоборот, к бомбастам. Навалились, стали укладывать их на места. Кто-то кинулся собирать камни для заряда, другие катили бочонок с прахом.
Ох и дурной же народ! Неужто им мало? Да пропадите вы пропадом!
И Шельма побежал к деревьям. Вскочил на коня, ударил каблуками.
По берегу во весь опор гнал один из дозорных, размахивал снятым шлемом, что-то орал.
Яшка натянул поводья.
Дружинник подлетел ближе, и Яшка прочел по губам невероятное:
– Бегут татаре! Бегут! Наш засадный полк по ним ударил! Все поле мертвыми завале…"
"Тут дозорный увидал, что здесь оба берега – и этот, а пуще того другой – тоже покрыты телами.
– Эвона как у вас… То-то грохотало по-над водой… Ишь, татарвы сколько положили… Ну, у вас тут сеча хуже, чем там, была.
Шельма кивнул. Не мог охватить рассудком: как это – русские Орду побили? Разве такое бывает?
– А Бойка где?
– Тоже.
– И мельник?
– И мельник.
Воин перекрестился.
– Значит, теперь ты главный? Что делать велишь? К великому князю скакать, доложить?
– Давай, – равнодушно сказал Шельма.
Ныне, когда бежать-спасаться стало незачем, из него разом будто ушла вся сила. Он зашатался в седле, с трудом слез.
Растолкали его уже вечером.
– Вставай, пушкарь! Едут!
Яшка поднялся. Посмотрел вокруг. Вздрогнул.
Вода в ручье была багровая. Неужто от крови?
Нет, то прощалось с кровавым днем заходящее солнце.
Слух, однако, прочистился. Было слышно, как в покалеченной дубраве радуются обильной жратве вóроны.
– Кто едет?
– А вона.
