Автор
В драном тулупчике и куске овчины на голове мальчик шел навстречу солнцу в свете зимнего дня. Вокруг белое пространство, но красота мира для него грустна: он жмется и капризничает за тем, что старик идет быстрее. Его мир наполнен золотыми нитями, но не радует его сердце.
У матушки затылок и шея разрублены сабельным ударом.
Закричал, заплакал. Вскочил с лавки – и прочь из горницы, по лестнице, да во двор. А там ливень страшенный, из всех небесных хлябей, и земля раскисла. Нога провалилась по щиколотку – не вытянуть. А сзади шаги шлепают. Оглянулся – рязанский дружинник, что ногами бил, от конюшни идет. Медленно, грозно. Сапогами чавк, чавк. Сам улыбается, глаза щурит, и превращаются они в две узкие прорези, а борода вытягивается в жидкую мочалку, и видит Солоний: не рязанец это, а татарский Сатана, вон и шрам поперек рожи.
Идет Сатана прямо на Солония, приговаривает по-половецки: «Барана резать, барана резать».
Опять закричал, заплакал. Задрал лицо к небу. Господи, спаси!
Холодные струи дождя потекли по горячим щекам. Стало прохладно, приятно.
И наклонился лик – седобородый, блаженно-утешительный.
– Будет метаться-то, будет, – молвил тихий голос. – Жар у тебя. Вот я тебя тряпицей холодной…
Но Солоний глядел настороженно: а во что обратится это наваждение? Во что угодно, только б не в Сатану татарского.
– Очнулся, сынок? – сказал старик. – Я тебе не мерещусь, я на самом деле. Отвару травяного попей.
Лишь отхлебнув из чашки горькое, пахучее, княжич понял, что проснулся.
– Ты кто? – спросил хрипло. – Где я?
Низкий дощатый потолок, бревенчатая стена с малым окошком, на столе ровным светом горят четыре лучины и что-то лежит – белое, многослойное, ворохом.
– Звать меня Агапием. Я инок, живу в лесу.
Тут Солоний всё вспомнил, хотел приподняться – вскрикнул.
– Лежи. У тебя бок смятый. Как бы ребро не треснуло. И голова багрово-синяя. Кто это тебя так? Татары?
– Есть свои хуже татар, – всхлипнул княжич. – Спасибо тебе, отче. Спас ты меня. А только лучше бы замерз я там, на снегу. Некуда мне идти и незачем.
Так себя, злосчастного, жалко сделалось – не заплакал, а завыл.
– Это я тебя, отрок, благодарить должен. Кому повезло живую душу спасти, тот целый мир спас. Ибо душа человека целый мир и есть. То-то мне и радость, то-то и спасение. Ты плачь, плачь. Слезы – дар от Бога, его благословение. Ими горе смывается. Тебя как зовут, чадо?
– Солоний. А еще Олег, – зачем-то добавил княжич.
– Два имени? – удивился монах. – Как у князя.
