Высоко взлетевший холодок новогодней ночи окутывает город золотистой дымкой. Я выкатываюсь на улицу, сердце колотится так же, как и рябь в глазах моего парня, глядящего в объятиях вертихвостки сестры — лучшей подружке. Ночью надевать пальто необязательно, но я поскальзываюсь на морозе и упираюсь ногами в глубокий сугроб....
Тусить здесь полдня у меня нет никакого желания.
– Я сейчас, – летит в ответ.
Толкаю дверь в комнату, где она копошится.
– Я же сказала, что уже почти все. Не торопи меня, иначе что-нибудь забуду.
– Значит, это будет что-нибудь ненужное. Как, например, это, – поднимаю двумя пальцами плюшевого белого медведя.
– Не трогай мои вещи!
– Ты же в моих рассекаешь, – расстегиваю куртку. Жарко.
– Могу снять.
– Давай, я посмотрю."
"Она открывает рот, но мгновенно его захлопывает. Отворачивается, продолжая молча складывать вещи.
– Ты сюда полквартиры перевезла?
– Я сюда жить переезжала. Навсегда.
– Глупое слово.
– Какое?
– Навсегда. Ты замуж за него, что ли, собиралась? Хотя… это тоже не навсегда.
– Все, – бросает какую-то фигурку в чемодан, – достал. Я не хочу слушать твои рассуждения, ясно тебе?
– Более чем.
Все это выглядит комично. Татуля злится, и это хорошо. Проявление эмоций – это всегда прекрасно.
– Выйди отсюда!
– Нет, – присаживаюсь на боковую спинку дивана.
– Пожалуйста? – приподымает бровь и наконец-то смотрит мне в глаза.
У нее они особенные. Радужки разноцветные. Правый глаз серый, левый светло-карий. Правда, Татка не считает это чем-то прекрасным. Носит линзы. Голубые.
Прячет дефект. Она это так называет.
– Не прокатит. Ускорься.
– Помоги.
– Ты мне предлагаешь покопаться в твоем нижнем белье?
– Обойдешься. Его я уже сложила.
– Как хочешь.
В глаза бросается открытая тетрадка. Подбираю ее с пола.
Стихи. Азарина у нас, значит, еще и стихи пишет.
– Не трогай, положи, слышишь? Ваня!
Подается ко мне, пытаясь забрать.
Завожу руку себе за спину, и Татка быстренько впечатывается мне в грудь.
– Отдай, – шепотом.
Серьезно? Она сейчас заревет. Глаза уже стали влажными.
– Верни, – облизывает губы, которые в моем сознании становятся все ближе.
Обхватываю ее шею ладонью, аккуратно притягивая к себе. Удар за ударом. Сердце убыстряет свой ритм. Пальцы, что касаются кожи, немеют. Мозги перестают соображать.
Смотрю в эти ее линзы и понимаю, что все запреты уже слетели.
Нужна. Она. Именно она. В коллекцию. Только в коллекцию?
– Что ты делаешь? – Татка почти не дышит.
Вижу, как расширяются ее зрачки, как все мысли о тетрадке выветриваются из этой миленькой головки.
Делаю. Что-то делаю.
Не по плану. Не так. Неправильно.
Убираю руку, отстраняюсь и отдаю ей тетрадь.
– Жду тебя за дверью.
Возвращаюсь в прихожую взбешенным.
Семьдесят два часа.
