— Документы ваши, — скучливо сказал он, подойдя, — давайте, давайте документы!
Никоненко достал из внутреннего кармана удостоверение.
А может, и не тот плащ… Мало ли их, плащей этих!"
"Мог Сидорин вернуться из метро или нет? Зачем он тогда уходил? Подозревал слежку? Где переоделся? В руках у него ничего не было. Может, под курткой?
— Извините, товарищ капитан.
— Да ладно…
— Помощь не нужна?
Какая там помощь!
— Спасибо, сержант.
Он выбрался из метро и пошел к своей машине.
Упустил ты зверя, капитан. И не утешай себя тем, что плащ вполне мог оказаться безобидным и к делу непричастным. Так же, как и ты, плащ увидел, что в подъезд входит Сидорин, и так же, как и ты, решил визит отложить.
Два вопроса.
Первый: засек ли он капитана?
Второй: мог ли это быть все тот же Сидорин?
Мотивов по-прежнему никаких.
Никоненко дошел до своих “Жигулей”, уселся и, морщась, подвигал ногой в мокром ботинке. И ноге противно, и на душе погано. К Сурковой он сегодня не пойдет.
Он вставил ключ в зажигание, и тут в его кожаную спину уперлось что-то твердое, и бестелесный голос прошелестел за спиной:
— Не пугайтесь.
* * *
— А если бы я вас застрелил к чертям собачьим?! А?! Что еще за фокусы?! Что вы себе позволяете на самом деле?! Что вы о себе возомнили, вашу мать?! Что вам все можно?!
Он бушевал так уже довольно долго, распаляя себя и не зная, что именно скажет, когда бушевать станет уже бессмысленно.
Он орал, а она смотрела в окно, только костистый кулак подрагивал на черной обшивке сиденья.
Не такая уж ты, матушка, Снежная Королева. Морда ледяная, а кулачок-то дрожит.
— Выметайтесь из моей машины, — приказал он, внезапно остановившись, — у вас своя есть.
— И вам не интересно, зачем я влезла в вашу? — спросила она холодно.
— Представьте себе, нет, — любезно ответил он, — хотите признание написать, приходите на Петровку. А теперь выметайтесь, живо!
— Игорь Владимирович, — проговорила Алина спокойно и в первый раз за все время посмотрела на него, — давайте уже поговорим. Считайте, что я прочувствовала всю глубину вашего гнева и осознала собственное ничтожество. Теперь вы должны спросить меня, что именно мне от вас нужно.
От ее тона он рассвирепел снова, теперь уже по-настоящему.
— Я никому и ничего не должен. Особенно тем, кто проходит у меня по делу о стрельбе и убийстве. Вылезайте, я еду домой.
Она не шелохнулась.
От злости он плохо соображал, но в эту минуту он так ненавидел ее, что, пожалуй, мог бы вышвырнуть на асфальт. Он даже представил себе, как она плюхнется в грязную талую воду, прямо на живот, на щегольскую норковую тужурочку, и очки слетят с высокомерного носа и, может, даже разобьются. Если повезет.
Он дернул зажигание. Мотор взвизгнул и затих.