– Где девочка, говори, тварь, иначе без головы останешься!
– Я не знаю, правда! Бабки взяла и свалила куда-то. Ушла!
Он так брыкается, что я невольно нож у него замечаю за поясом. Отличный крупный тисак с лезвием наточенным. То, что доктор прописал. Сам беру этот нож и к его горлу прикладываю. Прямо над кадыком зажимаю. Мне нечего терять.
– Этой игрушкой ее пугал, урод, не так ли? Говори, сука, а то сам тебе глотку перережу, как барану дикому. Где она, где?!
Надавливаю ему лезвием на кожу, отчего тут же появляется порез с кровоточащей раной.
Еще один нажим, и я перережу ему сонную артерию, и кажется, мы хорошо понимаем друг друга.
– Ладно, ладно! Опусти нож. Здесь она. Заперта.
– Сука!
Вырубаю его одним ударом.
– Пакуйте, парни.
Мы роемся в этих мешках с мусором, но Маши нигде нет. У меня по спине мороз проходит от одного только понимания, что девочка может быть в одном из этих мешков. По частям притом, но я лишь отгоняю от себя эти мысли, чтобы не свихнуться раньше времени.
В какой-то момент я откидываю очередной мешок с битым кирпичом, и нахожу в полу люк старый, деревянный еще.
С грохотом его отворяю и подвал обнаруживаю. Непроглядный, глубокий, черный.
– Маша!
– Абрат, лучше не лезь туда, мало ли что там за мокруха. Этот маньяк, видимо тут хорошо развлекался. Может у него там расчлененки целый склад? Ну, на хрен!
– Нет. Пока все тут не оброем, не выйдем никуда. Дай фонарик, Лех. И на ступеньки подсвети мне отдельно.
Уже через секунду спускаюсь вниз по ступенькам крутым деревянным.
Ни поручней в них нет, ни хрена. Тут же оказываюсь в каком-то погребе заброшенном, или подвале. Везде жутко сыро и холодно.
Темнота такая стоит, что даже рук своих не вижу без света фонаря. Слышу лишь свое шумное дыхание в этом большом гробу, который высотой будет не больше двух метров, от чего я пару раз чуть ли не прикладываюсь башкой о потолок.
Быстро фонариком свечу по сторонам, освещая стены этой конуры.
– Ну где же ты, где…
Круглый блик света проходиться по каким-то доскам и стеклу битому, пока, наконец, не улавливает маленькую фигурку, скукожившуюся в самом углу.
– Маша!
Подбегаю к ней, быстро осматривая. Нащупываю пульс на почти заледенелой уже руке. Слабо стучит, но она жива! Осторожно поднимаю ее лицо бледное. Глаза полуприкрытые, ресницами пушистыми укрыты, губы пухлые потресканные, от холода уже синеть начали.
На скуле огромных размеров сверкает синяк. Взгляд ее какой-то потерянный, рассредоточен.
