Она как будто в прострации находится какой-то. Дрожит лишь вся от холода этого собачьего, ладони и ноги босые к груди прижимая. Черт.
–Девочка, давай, посмотри на меня."
"Легко ее за плечо тормошу, пробудить от шока этого пытаюсь. Спустя несколько секунд, как только в себя приходит, сразу же начинает биться в истерике и отбиваться от меня как от огня.
Не узнает, за другого принимает в этой тьме кромешной. Видать, сволочь с ножом ту сильно испугалась, который наверху вырубленным лежит. Мало я ему врезал. Надо было все же вспороть ему горло, как последней свинье.
– Не надо, пожалуйста! Я все отдам, только не убивайте!
За плечи ее дрожащие хватаю, заставляя посмотреть на себя.
– Маша, эй, тише-тише! Ты что не узнала меня? Это же я, Всеволод. Спокойно, девочка. Никто тебя не тронет.
За руку ее беру осторожно, к лицу своему прикладываю, чтобы узнала меня. Малышка затихает, всхлипывает только, а после и правда, вроде узнает. Вот только реветь продолжает уже молча.
Не понимаю, что она делает, когда рукой своей дрожащей тянется ко мне и прямо в ладонь мне что-то кладет.
Лишь спустя секунду осознаю, что это то самое ожерелье, которое она тогда еще стащила у меня.
– Я обещала…больше не воровать. Я только это смогла найти. Колечка не было. Это был правда последний раз…
Она мне эту вещь отдает, а сама назад отклоняется, из рук моих вырываясь.
– Да не за ожерельем этим я пришел! За тобой только сюда притащился. Слышишь? Зачем, ну на хрена ты сбежала, глупая?
– Я не могу так…Быть вашей вещью не могу.
– Ты не вещь, Маша! Не вещь для меня никакая, давно уже. Слышишь, малыш! Нет, только не закрывай глаза. Черт!
Успеваю лишь подхватить малышку, которая прямо передо мной теряет сознание. На руки ее подхватываю и быстро поднимаюсь по ступенькам, наружу выношу.
– Лех, давай в больницу, живо!
Уже через минуту, сидя на заднем сидении машины, я крепко прижимаю холодное тело малышки к себе. Она так и не приходит в сознание, как я не стараюсь ее согреть или растормошишь. Ее ресницы темные укрывают глаза закрытые.
Пальцы заледенелые вообще не двигаются. Дыхание тихое, хриплое какое-то, очень слабое.
Проклятье. Она слишком долго пробыла в этом погребе холодном, в сырости сидела босая, в тьме кромешной находилась. Совсем одна.
Я понимаю, что девочке совсем плохо, когда даже спустя десять минут она все еще не открывает глаз. Липкий страх пробирается острой иглой мне под кожу. Я не могу ее потерять. Только не теперь.
– Черт, мы так ее не довезем.
