На его зычный бас в комнату врываются два других охранника. И вот Габарашвили в меньшинстве.
— Что, уже не такой смелый? — рычу сквозь зубы.
Улдана разоружают в считанные секунды.
Сразу после этого начинаю раздавать команды:
— Семён, держи Габарашвили на мушке. Николай, — поворачиваюсь ко второму телохранителю, — иди в номер, забери сумки с вещами и в машину. Павел, контролируй ситуацию.
Быстро наклоняюсь к Эве, подхватываю на руки. Слышу ее слабый вздох, замечаю трепет ресниц. Снегирёк приходит в себя, и от сердца немного отлегает.
Поворачиваюсь к ее приемному отцу:
— Неприятно было иметь с вами дело… Паспорт девчонки! Быстро!
— Зачем тебе ее паспорт? — скрежещет зубами он.
— Замуж брать буду! — хмыкаю зло. — Там без паспорта никак…
Тот нехотя открывает сейф, достает документ."
"— Она еще ребенок! Это похищение! — шипит он, передавая паспорт Семену.
— Ей уже восемнадцать, по закону ты ей больше не опекун, так что имею право. Думаю, девчонка скорее останется со мной, чем с вами…
— Тебе не уйти! Патрули обложат все дороги… ты не выберешься! — плюется ядом полковник Габарашвили.
— Это мы еще посмотрим! — чеканю строго. — Семён, свяжи их и запри. Уходим!
Выхожу в коридор с Эвой на руках.
Тогда же:
Эва
Никак не могу понять, как я оказалась на руках у… НЕГО!
И тут вспоминаю разочарованное лицо приемного отца, злой блеск в глазах дяди и летящую в мою сторону руку. Потом темнота. И вот я на руках у Царя — так я мысленно окрестила этого высокомерного типа, Величаева.
Фамилия и имя под стать, чего уж там.
Словно сквозь вату слышу, как Лев переговаривается со своими подчиненными о ватрушке. Так и не понимаю, причем тут какая-то загадочная ватрушка. Потом меня сажают в машину на заднее сиденье. Очень скоро Величаев устраивается рядом, снова хватает меня, перемещает к себе на колени, вглядывается в мое лицо.
Я чувствую себя тряпичной куклой без сил. Голова гудит, словно колокол, в ушах шумит. В первые секунды мне даже не верится в то, что случилось в кабинете папы Авзурага.
Да, меня наказывали раньше, даже один раз досталось ремнем по мягкому месту, когда я вступилась за Риту. Но чтобы вот так... по лицу... наотмашь… нет, такого со мной еще не случалось… здесь, в «Отличной».
До того как попасть в детдом, а потом к Габарашвили, я жила с матерью и отчимом. От меня отказались только в двенадцать лет, и первые годы своей жизни я считала пощечины чем-то вполне обыденным.
