Никите особенно нравился музыкант Розенбаум. Его песня "Утки" запал в душу. Но стрелять никому он не хотел — поначалу это было необходимостью, но теперь казалось просто беззаконием. Однажды Никита был вынужден применить оружие, и вот эта история его спасла.
— Идиот ты, Саша, идиот… Зачем ты морду ему разбил? Теперь знаешь, сколько шуму будет?
— Будь спок, у меня на этот счет все готово!
— Точно?
— Обижаешь… Я сейчас этому козлу помойному еще и ливер отобью… Не расколется, на себя пусть пеняет… Эй, а ну давай, поднимайся, мурло!..
Коренастый больно пнул его носком под ребро. Никита открыл глаза. Его резко подняли с пола. Усадили на табурет.
— Жить хочешь? — пристально глядя ему в глаза, спросил высокий.
— Хочу, — пошевелил опухшими губами Никита. Что правда, то правда.
— Тогда пиши признание… Мы ведь уже далеко зашли. Терять нам нечего. Если не признаешься, мы тебя убьем. Инсценируем попытку к бегству и пристрелим… Еще раз повторяю, нам терять нечего…
— Козлы!..
И снова на Никиту обрушился град ударов.
— Хватит! — остановил коренастого высокий. Избиения прекратились.
— Не сломается… — будто откуда-то с высоты донесся до Никиты голос.
— Ну и хрен с ним!..
— Как бы нам за него не влетело… Знают, падлы, с кем связались.
— Да не бзди ты.
— Зря ты героя из себя корчишь, — с упреком сказал коренастый. — Все равно тебя ничто не спасет. Пистолет твой, отпечатки твои. Жениху покойной ты угрожал… Ладно, пошел, утомил ты меня…
Опер вызвал конвой. Никиту вывели из кабинета и повели в изолятор.
Время позднее. Дежурной смене изолятора хотелось спать. А Никита своим появлением вторгся в тишину дремлющего царства. Потревоженный постовой тихо ругнулся себе под нос.
Но эта камера не та, которую он покинул. Никита попытался возмутиться. Но конвоиры бесцеремонно втолкнули его внутрь. Дверь тут же закрылась.
Камера небольшая. Пять коек, одна свободная. Стол, лавка, умывальник, «очко». Между столом и дверью свободное пространство — пятачок площадью не больше пяти-шести квадратных метров.
На шконках люди. Все спят. Вроде бы спят. Никто не храпит. Зато все дружно смердят.
Никита стоял у дверей камеры. И не торопился занять свободную койку.
Его заметили. С верхней шконки у окна раздался тихий, по-хозяйски жесткий голос:
— Чего встал, как лярва на панели?
— Чо, фраерок, заблудился? — хихикнул другой.
— Знаю я этого козла, — загудел третий. — Он мою сеструху замочил…
А вот эта труба взяла явно фальшивую ноту. И чересчур подозрительна эта фальшь.
