Марта шагала по проспекту, глядя на празднично украшенные домики. Ее платье, как кружевная птичка, следовало за ней по земле. Взгляды прохожих мельницы вращались вокруг нее, удивленными и восхищаемыми ее красотой и уверенностью. Отец Марты пристроил дочь на главную роль перед окончанием школы, и она знает, как жить дальше — как стать актрисой в великом театре жизни....
Ты моя опора… Только не надо меня учить, ладно?
— Да я тебя не учу…
— Ну тогда цыц… Сейчас мы операцию провернем… Или забыл, как девок раньше смывали?..
— Да нет, все помню…
Таракан свое дело знал хорошо. И Штурм умел останавливать машину впритык к жертве. И сейчас не облажался. Дверца «мерса» открылась беззвучно. Таракан вытянул руки-грабли, чуть вышел из машины и схватил монашку. Та даже и понять ничего не успела, как оказалась в салоне.
Таракан зажал ей рот, захлопнул дверцу. И перетянул ее через себя, усадил на освободившееся место между собой и Кубометром.
Монашка мычала, дергалась, пыталась освободиться. Но ничто уже не могло помочь ей. У Таракана ведь не руки — тиски.
— Это ограбление, мадам! — прикалываясь, сообщил Кубометр.
И вырвал из рук монашки ее коробку.
— Так, посмотрим, что там у нас!
Он сбил днище, и ему на колени посыпались какие-то монетки. И бумажек хватало… Именно бумажек. Разве сто-, тысячерублевки — это деньги?
— Дерьмо! — брезгливо поморщился Кубометр и словно какую-то заразу сгреб с себя и монеты, и бумажки.
Монашка уже перестала биться как курица, которой отрубили голову. Утихла. Типа, смирилась. Таракан даже руку с ее рта убрал.
— Это не дерьмо, — тихо сказала она. — Это лепта…
— Какая еще на хрен лепта?
— Женщина пришла в храм к богу, — спокойным, увещевающим голосом начала она. — И у нее было всего две монетки. Лепта — это очень мелкая монетка. Но она отдала их все. Она отдала богу все, что у нее было. Господь наш Иисус Христос сказал, что никто не дал больше, чем она…
— Слушай, ты чо мне тут туфту какую-то втираешь?
— Ты нераскаявшийся грешник.
— Вот поет, вот поет… Заткнись, поняла?
— Как скажешь. Я замолчу. Но ты не волен надо мной…
— Волен. Еще как волен! Вот вдую тебе по самые яйца, узнаешь тогда, волен я или нет…
Монашка стала белой как мел, задрожала. А потом вдруг успокоилась.
— Значит, господь наш хочет узнать силу моего смирения, — себе под нос пробормотала она.
— Вот-вот, смирись… И получай удовольствие…
Они приехали в загородный дом. Кубометр велел Штурму отвести монашку в комнату с решетками — была такая. И крепко запереть ее. Можно было бы и в подвал ее сунуть, к Антоше и Эльдарчику. Но там не на чем будет ее иметь. А в комнатушке той хоть кровать есть.
Кубометр отправился к себе. Комната его самая большая в доме. Но грязная, неухоженная, паутина в углах. И не мебель тут, а насмешка.
