Автор
Автобиографичный роман о жизненном пути Филипа Кэри, сироты, ищущего смысл существования через искусство, любовь и веру. Герой переживает разочарования, борется с собственными амбициями и недостатками, постепенно открывая для себя истинные ценности и смирение перед судьбой.
Эта страница Chitat.online посвящена книге «Бремя страстей человеческих»: читатель видит описание, автора, жанры и может сразу перейти к чтению полной версии в браузере.
Автобиографичный роман о жизненном пути Филипа Кэри, сироты, ищущего смысл существования через искусство, любовь и веру. Герой переживает разочарования, борется с собственными амбициями и недостатками, постепенно открывая для себя истинные ценности и смирение перед судьбой.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Автобиографичный роман о жизненном пути Филипа Кэри, сироты, ищущего смысл существования через искусство, любовь и веру. Герой переживает разочарования, борется с собственными амбициями и недостатками, постепенно открывая для себя истинные ценности и смирение перед судьбой.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
– Уж не хотите ли вы сказать, что и голова хорошо написана?
Белый от ярости Лоусон стал защищать голову, но в разговор вмешался молчавший до той поры Клаттон. Лицо его выражало добродушное презрение.
– Уступите ему голову. Нам голова не нужна. Она не играет в картине никакой роли.
– Ладно, отдаю вам голову, – закричал Лоусон. – Возьмите себе голову и будьте неладны!
– А что вы скажете насчет черной черты? – с торжеством прокричал американец, откидывая со лба прядь, которая чуть было не попала ему в суп.
– В жизни предметы не бывают обведены черным."
"– О Господи, испепели небесным огнем этого богохульника! – взмолился Лоусон. – При чем тут жизнь? Никто не знает, какая она, ваша жизнь! Люди познают жизнь такой, какой ее увидел художник. Столетиями художники изображали, как лошадь, перепрыгивая через изгородь, вытягивает все четыре ноги, и, видит Бог, господа, она их вытягивала! Люди видели тень черной, пока Моне не открыл, что она многоцветна, и, видит Бог, господа, тень была черной. Если мы станем окружать предметы черной чертой, люди будут видеть эту черную черту и, значит, она будет существовать в действительности, а если мы нарисуем траву красной и коров синими, их такими и увидят и, клянусь вам, трава станет красной и коровы – синими!
– К дьяволу искусство, – бормотал Фланаган. – Я хочу наклюкаться.
Лоусон не обращал на него никакого внимания.
– Помните, когда «Олимпию» вывесили в Салоне, Золя – несмотря на издевку мещан, шиканье pompiers[45], академиков и толпы – сказал: «Я предвижу тот день, когда картина Мане будет висеть в Лувре напротив „Одалиски“ Энгра и от этого соседства выиграет отнюдь не „Одалиска“. И она там будет висеть! С каждым днем это время становится все ближе. Через десять лет „Олимпию“ повесят в Лувре».
– Никогда! – завопил американец, взмахнув обеими руками в отчаянной попытке раз навсегда избавиться от всех своих волос сразу. – Через десять лет об этой картине и не вспомнят! Это – мода, и больше ничего! Ни одна картина не может жить, если в ней нет того, чего начисто нет в вашей «Олимпии»!
– Чего?
– Великое искусство немыслимо без морального начала.
– О Господи! – в бешенстве закричал Лоусон. – Я знал, что вы до этого дойдете! Ему нужна мораль! – Сжав руки, он молитвенно простер их к небесам. – О Христофор Колумб, Христофор Колумб, что ты наделал, открыв Америку!
– Рескин говорит…
Но, прежде чем ему удалось добавить хоть слово, Клаттон властно постучал рукояткой ножа об стол.
– Господа, – сказал он сурово, и его огромный нос даже сморщился от возмущения. – Тут было произнесено имя, которое я надеялся больше не слышать в порядочном обществе. Свобода слова – дело похвальное, однако следует все же соблюдать хоть какие-то приличия.
