В жестокой футбольной битве на поле действия становятся неважны обычные правила: вопли и стоны разносятся по скромному дворянскому сельсовету. Спартак, словно царь в своем кремлевском троне, подставляет левую руку для защиты головы, которая уже не может ожидать мяча для лапты, а готова рассыпаться как городошная фигура....
У него три десятка реальных бойцов, в резерве как минимум столько же, да еще и с княжевскими всегда можно договориться. Деньги для этого есть… Деньги. Главное, что у него есть деньги. А они сейчас решают все.
Да и воевать он умеет. После истории с чеченами никто из серьезных людей даже не пытается отбить у него рынок. Если «зверям» опасно с ними связываться, то и остальным здесь ничего не светит.
А репчинский рынок – золотое дно. Обороты здесь многомиллионные, так что есть смысл биться за него насмерть. И с ворами, и с бандитами, и даже с ментами…
Большими деньгами он ворочает, очень большими, но ведь они кровью ему достаются.
– Хорошо, пусть будет пятьдесят тысяч, – выдавил из себя вор.
– Ну, вот и отлично, – широко улыбнулся Спартак. – Я так понимаю, договор мы заключили, можно его обмыть, ну и всякие там детали промежду прочим обговорить… Кухня здесь не очень, но для своих все в лучшем виде.
– А смогут? – натянуто улыбнулся Ростом.
– Ну, если твои ребята подскажут… Они в кавказской кухне разибраются?
– Не хуже меня…
– Тогда на кухню их. А мы по коньяку пока прокатимся. И грузинский есть, и армянский, и дагестанский… Баньку можно было бы организовать, но чего нет, того нет. Пока только строим, только фундамент поставили…
На самом деле проблема с баней решалась достаточно легко. В Репчино была своя автоколонна – хозяйство скорее убыточное, чем прибыльное, – но банька там шикарная, когда-то туда начальство со всей Москвы съезжалось.
Да и самого вора тяготила его компания.
"Уехал он вечером. Над опустевшим рынком сгущались сумерки, когда Спартак вышел его провожать. Проводив, повернул обратно к кафе. На террасе махала метлой женщина в темно-синем техническом халате. Платок на ней пуховый, и не понять, сколько ей лет, двадцать или сто двадцать.
