В темном и сырном борту лодки, где воды течёт как кровь или молоко, я открывает глаза. Солнце уже неспешно поднимается над волнами, словно проклятый жезл гонит нас вперёд. Восьмой час утра или девятого - всё ещё неясно. Я попробую сломать сухожилия, проверить, какова степень моего брани от воды и природы....
Командиры пытаются успокоить бойцов, обещают разобраться.
Вскоре мы удаляемся от них на такое расстояние, что голоса еле слышны, и я говорю своему оруженосцу:
— Самые заклятые враги получаются из бывших друзей.
Мы возвращаемся к своим лошадям, садимся на них и медленно скачем к своему лагерю на лесной поляне. Добираемся до него, когда небо начинает сереть. Я ложусь спать в командирской палатке, приказав не будить меня до обеда, если только на нас не нападут англичане.
Проснулся я раньше. День выдался жаркий, в палатке стало душно.
Рядом со мной появляется Мишель де Велькур, подает белое льняное полотенце.
Пока я вытираюсь, докладывает:
— Недавно через деревни прошел отряд гасконцев. Можем догнать их.
— Большой? — вопрошаю я.
— Сотни три-четыре, — отвечает оруженосец и нетерпеливо спрашивает: — Нападем?"
"— Незачем, — говорю я. — Скоро они перейдут на нашу сторону.
— Почему? — интересуется он.
— Потому что поняли, что они — не англичане и никогда англичанами не станут, — объясняю я.
А что послужило гасконцам поводом для понимания своей национальной принадлежности — не так уж и важно.
19
Мы перебиваем еще один отряд гасконцев, ограбивших и спаливших деревню, и вырезаем два десятка английских лучников.
Когда проезжали мимо Рошешуара, на его стенах стояли защитники, которые решали, являемся ли мы арьергардом англичан, который не помешало бы разбить? Я с двумя оруженосцами подскакал к воротам.
— Есть среди вас Тибо дю Пон или Элион де Талай? — спросил я.
— Мы оба здесь, — ответил мужчина в бацинете без забрала, обладатель длинной черной бороды, которая, поднятая железным подбородником, торчала вперед, параллельно земле. — Я — Тибо де Пон.
