В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
И есть Матвей, которому я буду хорошим, достойным отцом."
"И, перечислив все пункты, он замолчал, выжидательно глядя на нее.
А Арина, у которой в момент испарилась вся дрема и всякое пробуждавшееся было возбуждение, смотрела на него немного ошарашенным взглядом и не спешила отвечать.
– Ты меня любишь? – помолчав, спросила она.
Красногорский чуть скривился от недовольства, словно она спросила у него какую-то несусветную глупость, которую даже странно и неловко слышать от столь умной девушки.
– Это все ерунда, Ариш, игры в слова, и не более, – объяснял он очевидные для него вещи.
Какое-то время она внимательно разглядывала его в упор и молчала, напряженно о чем-то думая. А потом вздохнула и заговорила.
– Ты держишь все свои переживания, мысли и чувства под контролем. Всегда закрытый, немного отстраненный и холодноватый. Ты соблюдаешь дистанцию, даже не осознавая этого. И только занимаясь со мной любовью, ты первый раз позволил себе быть полностью откровенным и настоящим. И так искренне и честно разрешил себе признаться в любви к Матвею! – Она помолчала, напряженно глядя на него.
Они смотрели друг другу в глаза, и Арина с замиранием сердца ждала и надеялась, что он…
– Нет, – признался Красногорский, не отводя своего напряженного взгляда от ее глаз, – не люблю.
