В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
Подробности я не выспрашивала, это не этично. Если бы Анечка захотела и могла, она бы мне сама рассказала."
"Вот какие такие важные семейные дела? Что-то с отцом? Вроде бы он у нее во Владивостоке живет, но они, насколько известно Красногорскому, давно не общаются.
И эти сны, изводящие, яркие, реальные, черт бы их побрал!
После Арины у него не было секса ни с кем, ни разу за все эти два месяца, прямо монашествует, а не живет.
Недавно позвонила его бывшая пассия, с которой у них одно время происходил достаточно бурный роман и с которой они порой встречались для дружеского секса, когда оба были временно не в отношениях, и предложила встретиться, развеяться.
Красногорский было собрался, джентльменский набор купил: цветы, шампанское той марки, что любит дама, фрукты, элитные сыры и икру. И вдруг остановился перед тем, как сесть в машину и ехать к ней – неожиданно ярко представив, как все будет происходить по отработанной и отлаженной уже схеме: он приедет, она кинется на него, изображая страсть, и после первого захода они устроятся за барной стойкой ее кухни, будут пить шампанское и буднично рассказывать друг другу про дела-работу, про общих знакомых, сделают еще парочку неспешных заходов, без особой страсти и прыти, прекрасно зная все предпочтения друг друга в постели и в жизни.
И таким это показалось ему пустым и бессмысленным, чисто физиологичным актом, слегка приукрашенным легким антуражем, что стало кисло на душе, и ехать ему напрочь расхотелось.
Вот как-то не может он. После того, что испытал с Ариной…
Арина. Она как гвоздь в ботинке, как бесконечно ноющий зуб.
Он скучал по ней, порой прямо-таки непереносимо сильно скучал. И вспоминал, как все у них было, вот так: до одури, до потери разума, вместе, вдвоем в каждом вздохе, до исступления, «всей дрожью жилок», как назвал это когда-то Пастернак. И вместе туда – на вершину.
Он скучал по ее голосу и смеху, по их разговорам, по ее летучим рукам, взгляду ее невероятных глаз, по непокорной буйной шевелюре, по ее шепоту и крику, по ее иронии и острому юмору.
А еще он ужасно скучал по Матвею.
Думал несколько раз, может, заехать к ним, узнать, как там малыш, пообщаться, но удерживал себя, напоминая, что не стоит обнадеживать ребенка, ведь вполне может статься, что Арина так и не примет его предложения и не согласится с его аргументами.
