В ботинках его компании, он словно оказывается в тени прошлого — в летний зной Москвы на неделе, когда дожди заливают полосу, а сердце сжимается от предчувствия скорой зимы. Там будто нет места для радости и весны: лишь сырость и гнетущая тьма, где только призраки лета могут прятаться в жаре и недовольстве, словно пленники вечного междоусобия....
И в какой-то момент я вдруг осознала, что мама единственный, самый родной и самый близкий мне человек. И от этого осознания как-то все сразу перевернулось в моей жизни, и стали ясными и понятными многие вещи, которые я не замечала и не понимала раньше. И я изменилась. У одного святого старца в «Житиях» прочитала поразившую меня фразу: «Любовь – это деятельное милосердие». Тогда получается, что нелюбовь – это деятельная жестокость. Стоит только поменять знак с плюса на минус, а получается другая жизнь. Вот и поменяла.
– А что за песню вы поете? – спросила Арина, поразившись до глубины души словам женщины, произнесенным спокойным, умиротворенно-смиренным голосом. – Вы часто оставляете дверь в палату открытой, и я слышала несколько раз, как вы пели.
– Это древнерусский эпос, – пояснила женщина, – я историк, изучаю фольклор. Старинная древнерусская песня, что исполнялась женщинами по безвременно погибшему. Плакательная.
И она запела.
Странная это была песня, пропеваемая почти равномерным речитативом на одной ноте – «на-на-на-на-на…», словно отбивается ритм, лишь в конце строки идет небольшая голосовая модуляция вниз и меняется тональность.
При всей простоте мотива и слов песня завораживала, будучи как нельзя более актуальна именно в этих стенах.
– Научите меня, – попросила Арина, поражаясь собственному порыву.
Жизнь из Аркадия Викторовича уходила стремительно, он все реже приходил в себя, чему немало способствовали сильнодействующие обезболивающие препараты, которые вводились уже постоянно, через капельницу, а дозировка все увеличивалась.
Однажды он очнулся, посмотрел на Арину, сидевшую рядом на стуле возле его койки и смотревшую на него полными слез глазами, и улыбнулся ей очень светлой улыбкой:
– Ариша, я хочу попросить тебя…
– Что угодно, пап, – всхлипнула она и с осторожностью взяла в ладони его иссохшую, пожелтевшую, всю в синяках от уколов руку."
"– Я очень прошу тебя, доченька, не плакать по мне и не горевать.
