Над лодкой смотришь — небо так зелено и ясно, словно сама жизнь. Свобода чувствуется во всем: и в легком дыхании корабля на воде, и в том, как свет играет на волнах. Этот поезд из воздуха и моря захватывает дух и приводит к глубоким мыслям о природе и своем месте в ней.
Изредка к дороге выезжали отряды местных крупных землевладельцев, надеясь получать дань с купцов, но, увидев, что охрана им не по зубам, отваливали ни с чем. В Немаусусе нас предупредили, что в окрестностях бродят отряды сарацинских пиратов, которые все чаще стали появляться в этих краях. Уверен, что это потомки вандалов и тех, кто жил в Карфагене до них и привык заниматься морским разбоем, сухопутной его версией. Как мне сказали в Нарбонне, морское судоходство в Вандальском море почти исчезло. Не столько из-за пиратов, сколько из-за того, что каждый регион перешел на самообеспечение.
Напали на нас примерно в том же месте, где я когда-то захватил обоз с золотом, похищенным из кельтского храма. Позже мне показалось, что я узнал эти места. Как будто они не могли измениться за черт знает сколько веков.
День был очень жаркий. Обнаглевшие, ядреные оводы и мухи кружили над нами тучами, словно от нас уже исходил запах крови, смерти. Я ехал возле передней нашей арбы. Зая, как обычно, трясся в середине обоза. Мог бы спокойно развалиться на грузе, благо эта арба везла меха, но неугомонная его натура, дочка непомерной жадности, заставляла постоянно вставать и окидывать взглядом обоз, а то и вовсе спрыгивать на дорогу и бежать в голову его, а потом в хвост или наоборот, и, убедившись, что все цело, и обругав возниц, которые у него без греха не ходили, возвращался, чтобы посидеть на скамье рядом со своим помощником, который вез самый ценный груз, и пожаловаться на неблагодарных лентяев, которых кормит и поит исключительно из жалости.
Мы выехали на участок дороги, зажатый между двумя холмами, поросшими деревьями и кустарником — и тут со склонов вывалились пираты.
