Сергей Бабкин пытается отбросить сомнительные мысли утром, когда звонит Игорь Васильевич. В трубке играет «Шутка» Баха. Несколько мгновений они обмениваются вежливыми приветствиями и делают вид, что всё в порядке. Только здесь начинается необычная история — как бы маленькая капля на стеклянной короне над бумажным занавесом....
– Не с телохранителями. С телохранителем. Одним. А вторым пойдет этот.
Он кивнул на Сергея.
Солнечный зайчик задержался на штанине Бабкина и, кажется, жалостливо погладил его лапой.
Глава 2
1– Кеша! – громко позвал Богдан. – Ну, где ты там!
Иннокентий Кутиков, которого Грегорович представлял всем «мой камердинер», хотя тусовка знала его скорее как няньку и ближайшего конфидента поп-звезды, появился, по своему обыкновению, совершенно бесшумно. Возник в отражении за спиной хозяина, точно кот, подкравшийся к красующемуся павлину, и мягкой лапой одернул на нем камзол.
– О боже мой! – плачущим голосом вскричал Богдан. – Послушай, ты хоть цокай, что ли. Или шаркай. Никаких сил нет терпеть эти твои явления Дракулы!
Он повел плечами, словно пытаясь высвободиться из тесных объятий костюма. Выше талии на нем пенилась кружевами белоснежная рубашка. Ниже талии певца облегали семейные трусы в пылкий розовый цветочек.
– Буду цокать, Богдан Атанасович, – вкрадчиво пообещал Кеша.
– Только попробуй, – совершенно другим голосом сказал Богдан. – Уволю. И отправляйся тогда служить у Татьяны Толстой.
Оба рассмеялись. Вернее, Грегорович рассмеялся, а камердинер улыбнулся краешками губ. Казалось, при рождении ему выдали в пользование ограниченное количество звуков, и расходовал он их крайне экономно, не тратя на ерунду вроде смеха.
Певец покрутился перед зеркалом, повернулся левым боком и изогнул шею, придирчиво вглядываясь в свое отражение.
– Живот висит, – уныло сказал Богдан. – Кешенька, висит же?
– Висит, – подтвердил камердинер.
Грегорович немедленно стал цвета камзола.
– Безжалостный ты человек! – вскричал он. – Хоть бы раз в жизни сказал: вы прекрасны, Богдан Атанасович, нечеловечески прекрасны, я в вас влюблен, все в вас влюблены, и живот у вас подтянутый, и талия бесподобна, и голосина такая, что соловьи дохнут от зависти!
Кутиков переступил с ноги на ногу и скучным тоном повторил:
– Вы, Богдан Атанасович, нечеловечески прекрасны.
– Уволен! – во весь голос рявкнул певец.
Вопль был такой силы, что, казалось, зеркало вздрогнуло и пошло испуганной волной.
– Лжец! Подхалим!
– Как же так, Богдан Атанасович… – огорчился Кеша.
