Автор
В старом кабинете секретаря, где время кажется замершим, вы вдруг осознаёте, какая у вас роль — бывший босс. Кровь стучит в висках и под напорным взглядом. Вы чувствуете себя почти так же неловко, как когда прятали свою настоящую жизнь за отчествами.
Гороскопы, хиромантия, карты Таро, психоматрица, гадание на кофейной гуще… Каждый, кому не лень, может препарировать тебя, как лягушку, просто узнав дату рождения.
— Еще у вас в карте сильна удача…
— Очень на это надеюсь, — бормочу я, глядя, как стрелка спидометра неумолимо приближается к отметке сто двадцать. — Здесь ограничение скорости сорок, кстати.
— О, я даже не заметила, — виновато говорит Маша, но ехать мы почему-то продолжаем быстрее. — Думаю, этим и обусловлен твой быстрый взлет в карьере без всякой посторонней помощи.
— Ради этой карьеры я четыре года усердно работал. Поэтому разбиться на машине в двадцать восемь не входит в мои планы. Сбрось, пожалуйста, скорость. — Сам того не замечая, я делаю тон заискивающим.
— Ой, извини. — Стрелка спидометра наконец опадает вниз, заставляя меня облегченно вздохнуть. — Но ты, в отличие от деда, однолюб. Если в брак вступишь, то раз и навсегда и только по большой любви. А вот деду пришлось найти свою единственную методом трехкратного тыка.
Решив не переспрашивать, что Маша подразумевает под методом трехкратного тыка, я обреченно смотрю в окно. Может зря я попросил ее сбавить скорость: раньше сядешь, как говорится, раньше выйдешь. Лучше бы она пела, чем продолжала ставить мне диагнозы.
— Как думаешь, у меня получится стать хорошим риэлтором? — спрашивает она спустя минуту молчания.
Я машинально поворачиваюсь.
— Для чего тебе мое мнение?
— Если спрашиваю, значит, оно имеет значение.
"— Думаю, это не то, чем тебе стоит заниматься, — честно отвечаю я. — Когда объекты от деда и случайные знакомства закончатся, придется по-настоящему вкалывать. А ты к такому не привыкла.
— А к чему я, по-твоему, привыкла?
— Заниматься благотворительностью и прочей ерундой, не требующих больших усилий, — не подумав, отвечаю я и испытываю несвойственный мне укол совести, потому что вижу в ее глазах смятение.
— Слушай, я не то хотел сказать…
— Нет, ты хотел сказать именно это, — без всякого упрека возражает Маша. — Но ты ошибаешься.
Она говорит это так спокойно и твердо, что вызывает во мне невольное восхищение. Пожалуй, еще никогда она не была настолько близка к образу доступного моему пониманию человека. И ведь не оскорбилась, не обиделась, не огрызнулась, а просто не согласилась. Такой Маши я еще, пожалуй, не видел.
