Автор
Май 2008 – Анна Гавриловна с силой заслонила собой вход в прихожую, словно закрывая её от мира. В сумраке прихожей я невольно вздрогнула, пытаясь найти ногти под рюшами. Анна Гавриловна не разрешала включать свет днём, и тьма в прихожей внезапно казалась ужасающе интригующей....
– …ну и где справедливость, скажите мне? – восклицала Ольга Романовна.
Я шагнула к зеркалу на стене, размотала шарф, стянула шапку с головы. Какой больной у меня вид! Какой-то поблёкший. Надо было хоть немного подкраситься. А то как будто на лбу написано: я страдаю, пожалейте меня. Причём жалеть никто не станет, а вот злорадствовать… Правда жалость мне и не нужна.
– Что-то вы слишком раскипятились, – подал голос завкафедрой.
– Ну а как? Она ведь так осрамилась! И на нас, между прочим, тоже легло пятно.
Я отыскала в сумочке помаду, да так и замерла с ней.
– Даже эти её студентики, с которыми она вечно нянчилась, отказную вчера написали, – продолжала злопыхать Ольга Романовна, а ведь вчера утром так мило улыбалась, про здоровье спрашивала. – И утром Шурочка говорила, что работать ей теперь не дадут… Говорила, что старший Чернецкий заявил твёрдо, что тут она не останется. И Коломейцев поддержал. А сейчас я узнаю вдруг, что её опять собираются отправить в Гамбург, если получится. Ну вот как это называется? С какой вдруг стати?
– Так Машу точно отправляют? А то замучили, поди, бедную: то едешь, то не едешь, – спросила Амалия Викторовна, самый пожилой преподаватель на нашей кафедре.
– Ну, во всяком случае хотят, да, Борис Львович?
Завкафедрой крякнул что-то нечленораздельное в ответ.
– Причём Шурочка говорит, сам Коломейцев ни с того ни с сего с утра засуетился. Хотя Чернецкий очень против, и они всё утро спорили.
– Ну, он ректор, ему виднее, кого отправлять.
– Нет, ну как так-то? Это несправедливо!
– Да ну что вы возмущаетесь, Оленька, – коротко хохотнула Амалия. – Для вас это разве что-то меняет? Маша ведь не вместо вас поедет, если, дай бог, поедет.
– Ну причём тут это? – обиделась Ольга Романовна. – Я и не претендую. Меня сам факт возмущает. Она осрамилась, а ей поездку заграничную…"
"Я сняла пальто, достала из шкафа плечики, заметив при этом, как сильно дрожат руки. И щёки горели так, будто мне надавали пощёчин.
Однако меня озадачила её фраза насчёт поездки. Меня опять собираются отправить в Гамбург? Да ну нет! Такого быть не может. Коломейцев, ректор наш, сам же отказал, так что с чего бы вдруг?
– Оленька, ну не будьте ханжой. Какой вы там срам нашли? Если вы про то видео, что вчера вечером нам показали, то срама там никакого нет. Ну, поцеловались наша Маша с молодым человеком.
