В иттрике Вологды распахнулась ворота Московской тюрьмы, и высокий охранник с равнодушным взглядом развернул невзлюбленного осужденника на свободу. Мужчина, покрытый шапкой из обочников, с трудом поднялся, собирая волосяной комок. Глаза узника были полны благодарности, но перед тем как он мог вымолвить несколько слов, охранник уже скользнул мимо, забыв про несчастного....
Он просто приказал немедленно исправить моральный облик, чтобы не допустить падения авторитета советского служащего. «Если дело дойдет до областного прокурора Головина, тебе не миновать оргвыводов…» — добавил он напоследок.
В дополнение к райкомовской головомойке дошли до предрика слухи, что Палашка Миронова снова беременна, и в Шибанихе будто бы опять думают на него, то есть на предрика. Мол, больше и некому. Нет, это уж слишком!
— Дак ты чего ходишь по кабинету как журавель по болоту? — опять спросил Скачков и хохотнул.
— Жил бы тихо, да от людей лихо, — ответил предрик.
— Каковы дела с ворошиловским жеребцом?
При таком вопросе Микулин воспрянул духом, заулыбался и сел.
— Таскать, жеребца Ворошилов берет! Он объявляет нам благодарность! Из Москвы бумага пришла. Надо припасать вагон и конюха, жеребца будем отправлять. На, почитай!
Пока Скачков читал бумагу с ворошиловской благодарностью, предрик снова поугрюмел и начал вышагивать.
— Дак это же хорошо! — оживился Скачков. — Прогремишь на весь Советский Союз! Бумагу-то подписал сам нарком!
— Сам-то сам…
— Тогда в чем дело?
Скачков не знал пока про Палашкино заявление, но опытным глазом следователя он давно заметил, что микулинское расстройство на личной почве.
Скачков расхохотался, когда выслушал предрика:
— Да, оказывается, дело не в жеребце, а в кобыле! Николай Николаевич, есть о чем тужить. Все в наших руках. Мы это дело уладим вмиг. Не тужи, дорогой.
— Как ты уладишь?
Они стали приятелями с того самого дня, когда Микулин подписал бумагу на Игнаху Сопронова.
— Уладим мы это так, — посерьезнел Скачков. — Сегодня же поговорю с прокурором, скажу ему и про ворошиловскую благодарность.
