В глубине бескрайних лесов ждет чуждое небывалое, где земля раскрывается в невероятной атмосфере загадки. Ей восемнадцатый год, и это самое сильное воспоминание о своем отце — он роет землю, словно стремясь к защите и справедливости, даже если никто не слышит его мольбы....
Она улыбнулась, и я почувствовал, что сердцу уже не хватает места в груди. Такого я не испытывал уже давно. А потом, к собственному удивлению, протянул обе руки и сжал щеки Люси. Ее улыбка исчезла. Глаза встретились с моими. Я чуть приподнял ее голову и легонько поцеловал в губы. Меня словно ударило током. Я услышал, как она ахнула. Потом ответила на поцелуй.
И окружающий мир тут же окрасился в яркие цвета.
Люси положила голову мне на грудь. Я услышал, как она плачет. Гладил ее по волосам и сам боролся со слезами.
— Тебе пора идти, — наконец прошептала она.
— Ты останешься здесь?
— Айра поставил условие: ты приходишь один. Я, может, заведу его автомобиль, чтобы подзарядить аккумулятор.
Второй раз я ее не поцеловал. Выбрался из машины и не пошел — полетел. Здание из красного кирпича стояло посреди зеленого парка. Фасад украшали белые колонны. Чем-то оно напомнило мне общежитие богатого студенческого братства.
За регистрационной стойкой сидела женщина.
Появилась рыжеволосая женщина в юбке, блузке и очках. Выглядела она как медсестра, только без белого халата.
— Я Ребекка, — представилась она.
— Пол Коупленд.
— Я отведу вас к мистеру Силверстайну.
— Благодарю.
Я ожидал, что она поведет меня по коридору, но мы вышли в парк.
Айру Силверстайна я заметил сразу.
Он изменился и при этом остался прежним. Вы наверняка встречали таких людей. Они становятся старше, седеют, толстеют, сутулятся, но совершенно не меняются. К ним относился и Айра.
— Айра!
Просто по именам в лагере взрослых не называли. Добавляли «дядя» или «тетя», но у меня язык не поворачивался обратиться к нему: «Дядя Айра».
Он был в пончо — такое я в последний раз видел в документальном фильме о Вудстоке, — в сандалиях.
Айра отпустил меня и повернулся к Ребекке:
— Оставьте нас одних."
"Медсестра ушла, а он повел меня к зеленой парковой скамье. Мы сели.
— Ты не изменился, Коуп.
