В глубине бескрайних лесов ждет чуждое небывалое, где земля раскрывается в невероятной атмосфере загадки. Ей восемнадцатый год, и это самое сильное воспоминание о своем отце — он роет землю, словно стремясь к защите и справедливости, даже если никто не слышит его мольбы....
Мы конкурируем с другими благотворительными фондами за каждый пожертвованный доллар. Если только запахнет скандалом, на нас можно будет поставить крест.
— Мы ничего не можем поделать, Боб.
— Знаю. Просто… мы делаем много хорошего, Коуп, а с деньгами всегда напряженно.
— Так что ты предлагаешь?
— Ничего. — Боб замялся, но я чувствовал, что он еще не высказался, поэтому ждал продолжения. — Послушай, Коуп, вы же постоянно заключаете сделки с защитой, так?
— Заключаем.
— Вы закрываете глаза на мелочи, чтобы прижать кого-то по-крупному.
— Иногда приходится.
— Эти двое парней… Я слышал, они хорошие ребята.
— Ты что-то напутал.
— Послушай, я не говорю, что они не заслуживают наказания, но порой приходится идти на компромисс. Ради того, чтобы приносить больше пользы. Фонд, наш фонд, уже многого добился. И может добиться большего. Вот о чем я толкую.
— Спокойной ночи, Боб.
— Не обижайся, Коуп. Я только старался помочь.
— Знаю. Спокойной ночи, Боб.
Я положил трубку. Руки дрожали. Дженретт, этот сукин сын, зацепил не меня.
Вторая — нечеткое изображение моих бабушки и деда, сделанная в другой стране, России, или в Советском Союзе, как тогда назывался этот ГУЛАГ, где они умерли. Случилось это, когда я был совсем маленьким, мы еще жили в Ленинграде, но я их помню, особенно гриву седых волос моего деда.
Я часто задавал себе вопрос: почему держу эту фотографию на столе?
Их дочь, моя мать, бросила меня, так? И если подумать, глупо было ставить этот снимок на самом виду. Но почему-то, пусть фотография и вызывала боль, я ею очень дорожил. Смотрел на нее, на моих бабушку и деда, и думал, как жилось моим предкам в те далекие времена. По другую сторону океана.
Снимков Джейн и Камиллы в доме нет. Я бы хотел, чтобы они постоянно попадались на глаза.
