В глубине бескрайних лесов ждет чуждое небывалое, где земля раскрывается в невероятной атмосфере загадки. Ей восемнадцатый год, и это самое сильное воспоминание о своем отце — он роет землю, словно стремясь к защите и справедливости, даже если никто не слышит его мольбы....
Но Джейн… тут я попал в десятку. Ее доброта преобразила меня, сделала лучше и сильнее во всех отношениях. Я… я любил ее со всей страстью, а она помогала раскрываться всему лучшему, что было во мне. Нервный, неуверенный в себе, я учился в школе, где бедняков можно было пересчитать по пальцам, а она, чуть ли не само совершенство, что-то увидела во мне. Как? Как такого ужасного и никчемного человека полюбила столь великолепная женщина?
Джейн во всем была мне опорой. А потом заболела. Опора обратилась в прах. А с ней и я.
Я нашел фотографии, сделанные тем далеким летом. Ни на одной не было Люси. Все снимки с ней я уничтожил многими годами раньше. У нас с Люси были свои песни (Кэт Стивенс,[11] Джеймс Тейлор[12]), такие приторные, что от них могло слипнуться в горле. Мне тяжело их слушать. Даже теперь, в наши дни. Я слежу за тем, чтобы они никоим образом не попали в мой ай-под. Если они вдруг звучат по радио, я с быстротой молнии переключаюсь на другую станцию.
Итак, я принялся за просмотр стопки фотографий.
Марго Грин, девочка из богатой семьи, стояла по центру. Как и всегда. В лагере на нее у многих были виды, и она это знала.
Был на фотографии и Джил Перес. Потому-то я и спустился в подвал.
Направил на снимок свет настольной лампы, присмотрелся.
Наверху я вспомнил кое-что важное. Я правша, но когда в шутку бил Джила кулаком, то делал это левой рукой. Потому что не хотел прикасаться к этому жуткому шраму. Да, рана зажила, но я все равно боялся шрама. Будто он мог раскрыться после моего удара и брызнула бы кровь. Так что я использовал левую руку и бил его по правой. Я прищурился…
Увидел нижнюю часть шрама, выглядывающую из-под рукава футболки.
Комната пошла кругом.
