Это имеет какое-то значение?
– Еще какое!
– И какое же?
– Мне это сокращает работу, вот какое!
Максим растерянно замолчал, не зная, что сказать.
– Поздравляю, – наконец произнес он. – И что же вы теперь не будете делать?
– Я не буду искать коллекционеров по всей Франции!
– А где вы их будете искать?
– В узком семейном кругу…
– Я ничего не понял, но вряд ли сей факт имеет для вас какое-либо значение…
– Абсолютно никакого! – весело откликнулся Реми. – Вадим у вас?
– Да. Мы работаем.
– Привет ему. Я еще позвоню. Чао, бай!
Максим с минуту тупо смотрел на трубку, затем положил ее и обернулся к Вадиму.
– Пойми меня, – продолжал он прерванную звонком Реми речь, – я не хочу никакого обличительства. Тут мы с тобой не сойдемся. Вы здесь во Франции, и вообще на Западе, становитесь в позу правозащитников, забираетесь на трибуны комитетов и обличаете. Ваше право и ваша правда. А мы жили той жизнью, наши родители жили изо дня в день и были счастливы и несчастны, радовались, страдали и боялись – но это была наша жизнь, и у нас не было другой. И я не хочу ее обличать – я хочу ее показать, дать возможность ею пожить зрителю, понимаешь?
– Это Реми звонил? – спросил Вадим.
– Да. У него там какие-то свои маленькие радости, я так и не понял, какие. Так вот, я хочу заставить зрителя сострадать и сорадоваться, а не прикармливать его сладким хлебом судьи и обличителя…"
"Реми узнал Мадлен сразу. Высокая, стройная, одетая в элегантный бледно-голубой костюм, она была необычайно эффектна, намного эффектнее, чем на фотографии. Он поднялся и сделал ей знак рукой. Величаво обойдя столики, она приблизилась к Реми и холодно поздоровалась.
Подлетел официант. Заказав салат с ветчиной и сыром, Мадлен устремила свои серые глаза на детектива.
– Вы теряете время, господин детектив. Но раз уж вы так настаивали на встрече – у вас есть пятнадцать минут, пока я ем, чтобы задать ваши вопросы. Ответов у меня нет, я вас предупредила по телефону, так что вам это сэкономит время.
Реми чувствовал себя неуютно. Эта женщина вызывала в нем восхищение, близкое к робости. В ней не было ничего того, что его обычно привлекало в женщинах, ничего того, что ему так нравилось в Ксюше: непосредственности, нежности, беззащитности. Это была уверенная в себе великанша с царственными жестами и гордой посадкой головы; не просто деловая женщина – начальство. Патрон, шеф, босс, вершащий дела и судьбы мелких людишек.
– Кх-кх, – откашлялся он для смелости, гоня от себя ощущение ученика перед директрисой школы. – Я хотел узнать, встречались ли вы с Арно Дором в субботу?
В ее глазах на одно мгновение мелькнула печаль, смягчившая черты ее лица, но тут же исчезла, уступив место холодной надменности.
– Нет.