В дверном проеме темного дома, где давно никто не жил, ключ в нажата руке. В это мгновение - первый октября - все стало меняться для Никиты Сафонова. Он переехал туда с двух спортивных сумок и офисным креслом, нарушая правила.
Дом поплыл по небу – пароход, отходящий от пристани в темную небесную синь – а Мельников остался на берегу, лежал на прохладном песке, кутаясь в полотенце, и в конце концов уснул.
Очнулся в темноте. Холодно. Над головой фонарь. В фонаре снег вьется как мошкара. Присмотрелся – а это и есть мошкара, из июня посланная Ольгой Степановной: подсказывает ему, чтобы шел за светом. Константин Романович, кряхтя, поднялся и захромал по сетке меридианов и параллелей, сложенной из пересекающихся фонарных лучей, иногда сверяясь с мошкарой.
Иногда звон усиливался. Тогда Мельников останавливался, пережидал. Конечно, провожатые таким образом подбадривали его, но уж очень нехорошо становилось в голове, словно ее, как клетку с канарейками, накрывали тряпкой: черно и душно."
"К утру Константин Романович оказался на пустыре. Он совершенно выбился из сил и догадывался, что вид имеет самый плачевный. Мошки улетели. Нужен был новый знак, Мельников не сомневался, что он будет, и, когда впереди мелькнул красноватый отблеск, нисколько не удивился.
Вокруг костра сидели люди. Он подошел, и ему освободили место, ни о чем не спрашивая.
3Так Константин Романович поселился у огня. Те, кто пустил его, забрали шарф, пальто и ботинки, выдав взамен дырявые обноски. Мельников не возражал. Он кутался в пакеты из-под мусора, а спину от ветра защищал коробками. Поначалу его о чем-то спрашивали. Перед ним, будто морды чеширских котов, возникали из ниоткуда синюшные лица, и губы у них шевелились, а заплывшие глаза щурились, но голосов Мельников не слышал.
Они были к нему добры. Со второго дня окрестили Юриком – от юродивого – и делились тем, что имели сами. Впрочем, от еды блаженненький отказывался, а пил только воду. Был он так тих и светел, что, когда пара залетных пыталась отогнать его от костра, местные озверели и полезли в драку.
Путь в Москву совершенно изгладился из его памяти. Необъятное хранилище его воспоминаний погрузилось во тьму; философы и их труды, студенты с дипломами, его коллеги, его монографии, тысячи прочитанных книг слились в одно целое и стали неразличимы, как деревья в ночном лесу. Но посреди этого леса вилась тропа. По ней и брел Константин Романович, немного испуганный, но твердо помнящий, что его ждут.
