Ученый Николай Маханов в дорогом костюме и усталой рубашке вышел из вокзала. Прохладный тамбур кажется спасением после густого трубы, где плачет ребенок без его помощи. Он берет с собой небольшой чемодан — наскоро собранную копилку знаний и надежд, направляясь в неизвестность....
Подожди минуту, мне звонит первый секретарь обкома.
– Жду.
Все присутствующие ахнули в один голос:
– Война?!
– Похоже, товарищи. Но давайте дождемся прояснения обстановки. Вам, Алексей Викторович, – Авдеев обратился к Тетерину, – надо уговорить людей разойтись по домам, паники быть не должно.
– Дождались, мать их… – Председатель колхоза витиевато выругался и вышел на крыльцо: – Товарищи! Расходитесь по домам, если не хотите попасть под бомбы.
– Неужели война?!
Это страшное слово звучало уже везде.
– Не стоит преждевременно делать выводы. Не исключена крупномасштабная провокация. У нас пока нет никаких данных о переходе немцами государственной границы СССР. Расходитесь!
Но люди не торопились уходить. Все хотели узнать, что происходит, из первых рук, от своего непосредственного начальства.
Тетерин махнул рукой и вернулся в сельсовет.
– Что, Алексей Викторович, не послушались они тебя? – спросил Авдеев. – Да что же это у вас за дисциплина?
Бобрин огрызнулся:
– У нас колхоз, а не воинское подразделение.
Кулько потушил грозящую разгореться ссору:
– Да прекратите вы, товарищи, ей-богу, как дети малые.
Авдеев холодно ухмыльнулся:
– Это кто у нас Бога поминает? Секретарь партийной организации? Большевик?
– Об этом ли говорить, Владимир Александрович?
– Ладно, – согласился майор, – мы сейчас все на взводе.
Разговоры прервала трель телефонного звонка.
Авдеев поднял трубку:
– Да?
– Это Зубарев, говорил с обкомом. Первый секретарь передал, что город бомбят, немецкие бомбардировщики уничтожили железнодорожную станцию, повредили почту, сейчас наносят удары по центру. Обком и облисполком переезжают в одну из школ на окраине.
– А где наша авиация, Матвей Григорьевич?
– Аэродром в городе.
