Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
— Помнишь женщину, которую тогда вы с Ольгой подобрали в сугробе?
Колька, резко выпустив табачную цевку, кивнул.
— Пропала она.
— То есть как? — после паузы переспросил парень.
— Бесследно. Возможно, убита.
Колька бессознательно повторил:
— Такая рыжая, родинка на губе…
— И шее. Она.
Парень сглотнул. Перед глазами запрыгало: платформа, очкарик ряженый, в ушах, помимо звона, Яшкин козлетон зазвучал: «уж где он ее сожрал, под какой елкой…»
«Твою ж мать, неужто опять вляпался? Опять все по новой?!»
Акимов, понятно, мыслей читать не умел, просто чутьем звериным понимал, что вот оно: услышали его и, более того, слушают.
— В увээр она, вроде бы, за счетовода была, а по данным с места прописки — домохозяйка, безработная. Вранье то есть.
— Ну мало ли…
— Несчастье, которое тогда на даче стряслось, знаешь что?
— Нет.
— Якобы покончил с собой казначей этой части. А эксперты говорят — подозрение на отравление, то есть снова неувязочка.
— Солью и уксусом, — мрачно отозвался Пожарский, отводя взгляд.
— А болтики чего ж?
— Это не я. Это Пельмень дурак.
— Ну-ну. Трактор вот. Пришла бумага о том, что седьмой увээр не вернул взятый для производства работ трактор СТЗ, сорок четвертого года выпуска, номер двигателя девяносто три. Подтибрили военстроители трактор, проще говоря.
Колька упрямо смотрел вниз, но уши начинали алеть.
— И что?
— Ничего, просто как-то все один к одному нанизывается — вранье, воровство, смерти. Таких совпадений не бывает.
Колька вспыхнул, вздернул голову, оборвал:
— Да что вы все вяжетесь к человеку! Все у вас слова, слова, подозрения, критика, все-то не так, не по-божески! Только умные вещи все говорят, а Максим Максимович, он… он делает, ясно? Пацанам помог, приютил, меня не чурается, в помощи никому не отказывает, даже сволочам! — И зло прищурил и без того заплывший глаз: — А может, в другом дело? Может, не можете его в покое оставить, потому что он к Вячеславовне клинья подбивает?
Сказал — и пожалел.
Палыч дернулся, как будто он ему в лицо харкнул, отшвырнул окурок. Развернулся и, ни слова не обронив, ушел.
…Колька, кипя черной злобой на всех, а более на себя, чуть не контузил Яшку, метнув в него из окна припасенный камень, и, будучи впущенным, помчался потрошить Пельменя.
— А ну вылазь, контра, — прорычал он, пнув ногой трактор.
