Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Потирая пониже спины — все-таки довольно сильно ударилась, — она осторожно поднялась, пошарила руками в темноте, нащупывая перила или стену, хоть какую опору. Наткнулась на плотную ткань, хлястик — и, наконец, прямо руками влезла во что-то липкое, вязкое, мокрое…
Взвизгнув, метнулась вниз, туда, где плакал под мокрым дождем слепой фонарь.
…Во дворе у «Победы» двое возились, влезши с ногами в задние двери. Наружу доносился злой шепот: «А ты посмотри еще!», «Самая тонкая папка», «Глаза разуй» и, наконец: «Сам ищи, умный!» Третий стоял на стреме, стараясь держать в поле зрения и подходы к дому, и вход в подъезд.
— Т-твою ж, — начал он, поднимаясь и вытираясь. — Что за?..
— Яша-Яша-Яша! — заверещала Оля, узнав его и хватая за рукава. — Яша, там это! Покойник!"
"Анчутка так и сел, в полном смысле слова, задницей на ноздреватый снег.
— Оль, ты что? Где?
— Т-там, — она указала на черный провал за дверью, — л-лежит…
Оля, мельком уловив движение у машины, приглядевшись, в голос ахнула:
— Пожарский! Что вы делаете?!
Колька, инстинктивно пригнувшись, точно желая припасть к земле и уползти, обреченно разогнулся, буркнул:
— Да ничего не…
— Сторожим, Оль, — показалась невозмутимая физиономия Пельменя. Неторопливо, с достоинством разогнувшись, он вытирал ветошкой руки, а потом, как ни в чем не бывало, перетащил к кустам какую-то канистру.
— Что сторожите? — требовательно спросила Оля.
— А вот, — Андрей повел рукой, указывая внутрь машины, — сама видишь, сколько бумаг. Охраняем.
В самом деле, на заднем сиденье было полно папок и папочек, потоньше и потолще. Оля удивилась, — надо же, не набрехали, — спохватилась и выпалила:
— Все равно, не об этом. Там в подъезде кто-то лежит! Тело!
Парни переглянулись, потом требовательно уставились на Анчутку.
— Что таращитесь-то? Не было никого, я почем знаю, откуда?! Не выходил никто, не входил…
Пельмень с презрением сплюнул:
— Стремщик из тебя, как из навоза пуля. Ни украсть, ни посторожить не можешь.
Колька решительно все прекратил:
— Хорош бакланить. Яшка, Оля, вы тут стерегите машину.
Анчутка облегченно кивнул, всем видом показывая, что не против. Пельмень вздохнул, снова раскочегаривая фонарь-«жучок»:
— Пошли, пожужжим.
