Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Оля радостно взвизгнула и тотчас зажала рот ладонью:
— Да ну?! Ура, ура, ура! — И, тотчас сделав строгое лицо, предписала: — Так, а ну домой.
Быстро притянула к себе, поцеловала долго, сладко — и убежала.
Колька, чуть не посвистывая, попер вниз по темной лестнице. «Сегодня батя обещался приехать, — вспомнил он, — первой электричкой. Надо бы поспеть, а то нехорошо выйдет, спросит, где шлялся, а расскажи — не поверит». Все-таки как хорошо, когда на фоне обилия белых полос редкие черные теряются совершенно!
…Когда Оля кралась мимо, Вера Вячеславовна старательно делала вид, что почивает мирным сном, отвернувшись для надежности к стене.
В окно вдруг что-то мягко плюхнуло. Вера насторожилась, вскочила, подбежала на цыпочках к окну — и неслышно ахнула, прикрыв рот ладошкой.
Акимов маячил на ярко освещенной лестнице, выставив «гладковскую» папку, как пропуск, и сиял не менее новенькой лампочки под потолком.
— Спасибо, Сергей Павлович, — напряженно-вежливо поблагодарила она. И, чуть погодя, спросила: — Зайдете?
— И останусь, — решительно заявил Акимов.
* * *"
"Спустя полтора года Сорокин, ожидая приема в главке и изучая многотиражку, наткнулся на несколько сухих строк, внимание привлекли знакомые фамилии, идущие подряд.
— Кто б сомневался, — не сдержавшись, пробурчал он.
Секретарь удивленно подняла глаза:
— Простите, товарищ капитан?
Сорокин поспешил успокоить:
— Нет-нет, это я так, ворчу по-стариковски. Прошу прощения.
Сложив газету, вздохнул и продолжил ждать."
