Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
И снова Яшке досталось по шее, теперь от Сорокина:
— Опять за свое?
— Ага, — ухмыльнулся он, — и чего?
— Если вовремя, то ничего, — признал капитан, — давайте уж, раз-два, взяли…
Совместными усилиями выволокли обоих, бесчувственных, но целых, уложили мордами вниз на дороге, сковав каждого отдельной парой наручников.
Сорокин, пожимая руки всем поочередно, признал:
— Выступили вы знатно, выношу благодарность. А теперь по домам. Николай, по дороге звякни ноль-два, добро?
Колька пообещал.
Дождавшись, пока ребята скроются из виду, Сорокин с удовольствием отвесил по шее и Акимову.
— Ну вот и смекай, недоопер, к чему привело твое прекраснодушие, — назидательно говорил он, пока лейтенант подбирал фуражку, — так бы, может, Шамонай уцелела, все одним трупом меньше, не говоря о всяко-прочем и некрасивом. Нечистое задержание со стрельбой на твоей совести.
— Так они ж сами.
— Цыц.
Акимов, все-таки желая что-то сказать, открыл рот. Но, повинуясь грубому жесту, изображенному начальством, закрыл послушно.
— Во, молодец. Дурак — что телок, облажался — стой смирно.
…С огромным удовольствием сдали обоих задержанных муровской команде и побрели обратно. У отделения Сорокин позвал к себе, извлек из сейфа две папки — одну, подписанную «Гладкова», и вторую, серую, помеченную «К.»:
— На́ вот обе, Верке отнеси. Ей интересно будет.
— Чего среди ночи-то… — проворчал Сергей.
— Не возражать. Выполнять, — приказал Николай Николаевич и уже по-человечески добавил:
— Иди, иди, ждет ведь.
— Не меня, — угрюмо упрямился Акимов.
— Дурак ты, — констатировал Сорокин, — иди, успокой даму. И вам обоим наука будет, на будущее: бумажки, они всегда нужны, и тот прав, у кого их больше.
Глава 25
Зыбкий, тревожный сон прервал мягкий удар в окно.
Оля, кутаясь в покрывало и ежась спросонья, глянула на часы: ух ты, всего-то полчетвертого ночи. И несмотря на то, что вдобавок к туману снова зарядил мокрый снег, уже было довольно светло. День не то что прибавился, но ночь стала по-весеннему светлее, и потому Колька, семафорящий под окном, был виден вполне отчетливо.
Колька был тут как тут.
— Да погоди ты, отстань, — отстраняя его, сердито сказала она, — скажи толком, что стряслось?
— Ничего эдакого, — весело отозвался он, — взяли Максимыча, можешь спать спокойно.
