В послевоенной Москве директриса текстильной фабрики начинает подозревать полковника Кузнецова, помогающего в расширении производства, в махинациях и нечестности. Её расследование раскроет опасную тайну, скрывающуюся за военной формой и официальным статусом.
Эта страница Chitat.online посвящена книге «Человек в чужой форме»: читатель видит описание, автора, жанры и может сразу перейти к чтению полной версии в браузере.
В послевоенной Москве директриса текстильной фабрики начинает подозревать полковника Кузнецова, помогающего в расширении производства, в махинациях и нечестности. Её расследование раскроет опасную тайну, скрывающуюся за военной формой и официальным статусом.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
В послевоенной Москве директриса текстильной фабрики начинает подозревать полковника Кузнецова, помогающего в расширении производства, в махинациях и нечестности. Её расследование раскроет опасную тайну, скрывающуюся за военной формой и официальным статусом.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
— Это чего у вас? Ух ты, электрическая сверлилка!
— Ага, знатная штука, — с удовольствием протянул Анчутка, запуская мотор, давая возможность полюбоваться и послушать мощное рычание, — а, какова? Пять тысяч оборотов.
— Во! — Колька показал большой палец.
Разметили фронт работ, приступили по методу бригадного подряда: один сверлит, второй забивает, третий осуществляет общее руководство — и, так и быть, подает портреты. Последним оказался Пельмень, который не без уважения рассматривал порядком подзабытые персоны и, если узнавал — портреты были не подписаны, — радовался, как старым приятелям.
— Вот это дедушка Крылов? — уточнил он, с почтением сдувая пыль с мясистого лица. — Про стрекозу и муравья?
Оля, которая корпела над фельетоном, одновременно журящим самолюбование и восхваляющим трудовые подвиги подопечных, нетерпеливо поддакнула:
— Он, он.
— А это, с шарфом — Пушкин.
— Это не шарф, а покрывало, плед. Андрей, не отвлекай, ладно? И так грохот стоит.
Пельмень переключился на других специалистов:
— Коль, а это что за нарядненький господинчик? — он без особого почтения ткнул в большеглазого, тонкоусого, в кокетливо расстегнутом красном ментике.
— Ну ты тундра! — возмутился Анчутка с табуретки. — Лермонтова не узнал?
— Ишь, херувимчик, — пробормотал Андрюха, — не, я читал, но думал, он какой-то не такой… смазливенький.
— Его приятель писал, — сообщила Оля, усмехнувшись, — что ж, из личной симпатии другу не польстит?
— Бывает, — согласился Пельмень.
Последовали Гоголь, в отличие от иных прочих написанный не на фоне пыльной тряпки, а загадочного неба, длинноволосый, с какой-то блестящей цепочкой. Островский — «Еще бы в пижаме нарисовали, — подумал Андрюха, — все-таки для истории, мог бы и костюм надеть, да и бороду бы расчесать». Достоевский, землистый, с застывшим взглядом, жуткими руками, на которых пальцев раз в сто больше, нежели у обычного человека. Замученный, всклокоченный, красноглазый Салтыков-Щедрин, печальный больной Некрасов, хмурый Толстой, недовольный тем, что его заставляют сидеть смирно в то время, когда как раз надо очередной том дописывать.
— Ну-с, как тебе? — не без самодовольства спросил Анчутка, спрыгивая с табурета и разводя руками.
— Отлично! — подтвердила Оля. Она как раз закончила панегирик и прилаживала листочек в заранее начерченную рамку. — Ровно и как красиво! В самом деле молодцы. Теперь давайте вот эти щиты приделаем.
— А это кто? — спросил Анчутка, заглядывая ей за плечо и изучая картинки с выставки. — Ух ты, это что, Светка Приходько? Вот это да!
— Что «да»? — в шутку насторожился Колька.
— Не узнать, какая стала, — протянул восхищенный Яшка.
