Жизнь в чужой форме не может быть столь монотонной и однообразной. В комнате пылает единственная сигарета — мужская, сильная, заполненная табачным дымом. Окно выходит на белый лес, заснеженные деревья и железную дорогу, словно мост в бесконечность. Здесь женщина отрывается от своего уныния и фантазирует о путешествии — куда бы она ни поехала, не важно где-нибудь далеко-далеко....
Эти, с позволения сказать, сыщики не просто не обнаружили человека, среди бела дня пропавшего, но и даже догадок никаких нет. Кто может пролить свет на эту тайну?
От предчувствия чего-то крайне важного у Акимова заломило затылок, и в пустом желудке похолодело.
— Вы извините меня… — начал он осторожно, пытаясь сообразить, как и что говорить далее, но золотой старичок продолжал:
— И извиняться нечего. Вот вы кто по профессии?
— Участковый.
Бдительный дедуля, сдвинув очки к кончику носа, прошил его взглядом, спросил требовательно:
— Наш? Новый?
— Нет, я…"
"— А жаль, жаль, — искренне заявил тот, — давно пора, между нами, этого бездельника… Вот представьте: Галочка, золотая девочка, молодая, красивая, чертенок в юбке, — и несчастье за несчастьем.
— Так что случилось? — осторожно вставил Сергей.
Старик нетерпеливо пристукнул палкой, видимо, негодуя на тугодумие представителя власти:
— Пропала, я же объясняю! Который день пошел.
— Как же…
— А вот представьте. Поехали двадцать третьего февраля, видите ли, шубку выкупать, муж лишь на ночь глядя вернулся — глаза навыкате: что, Галочка до сих пор не дома? Вот так-то, молодой человек, а вы говорите — за что.
— В самом деле, за что? — повторил Акимов, который ничего подобного не говорил, хотя и думал. — Извините… как ваше имя и отчество?
— Теодор Петрович.
— Теодор Петрович, подскажите, а Галина Ивановна… Яковлева, верно?
— Нет, Шамонай, — поправил престарелый Теодор, — муж Яковлев, но из уважения к отцу она была и осталась Шамонай.
— Она такая красивая, лет двадцати, рыженькая, кудрявая, носик приподнятый, на подбородке ямочка, мушка над губой…
— И вторая на шее, — обрадовался старик, — неужели нашли?
— Ведутся поиски, — с болью в сердце огорчил Сергей, — но делается все возможное.
Если бы не свидетель, с какой радостью треснулся бы он дурной головой прямо в свежевыкрашенную стену.
— Делается все возможное, — повторил услышанное Сорокин.
Акимов стоял пред ним безгласен, как агнец на заклание. Николай Николаевич внезапно поднялся, походил от стены к стене, далее вдруг завалился на ветхий диван для посетителей, закинув руки на голову и прикрыв глаз.
— Врач так и сказала: чувствуешь, что накрывает, — ложись и дыши, — пояснил он вполне обыденным, нейтральным голосом, — а сейчас как раз накрывает меня, Серега, невыносимое желание тебя пристрелить.
