В черном великолепии герцога Андоверского ждет неудача в похищении светской красавицы. Его телохранитель Лью Трейси Клэр Бельмануэр, облаченный в черное с серебром, не ожидает легкой победы. Эта книга — портрет мрачной интриги и нераскрытого заговора в мире богемных грез....
В течение этого вечера его светлость выиграл три тысячи гиней — две в ломбер и одну в кости — проиграл своего пресловутого серого гунтера, а затем снова отыграл его у Уилдинга. Ушел он часа в три ночи вместе с Фортескью — оба с ясными головами, хотя его светлость пропустил изрядное количество бургундского, а уж пунша куда больше, чем может выпить обычный человек без печальных для самочувствия последствий.
Когда двери особняка лорда Эйвона за ними закрылись, Трейси обратился к другу.
— Пешком, Фрэнк?
— Поскольку нам по пути, да, — ответил Фортескью и взял герцога под руку.
Какое-то время они шагали молча. Поравнявшись с фонарщиком, Фортескью весело пожелал ему доброй ночи, на что тот ответил насквозь пропитым голосом. Герцог не произнес ни слова. С удивлением покосившись на его мрачное чернобровое лицо, Фрэнк заметил:
— Тебе же сегодня везло, Трейси.
— Умеренно. Я надеялся восполнить потери прошлой недели.
— Ты, вероятно, в долгах?
— Вроде того.
— И сколько, Трейси?
— Ах, мой дорогой, понятия не имею! И не желаю знать. И пожалуйста, не читай мне проповедей.
— Не буду. Я уже однажды высказался по этому поводу.
— Неоднократно.
— Да, много раз. Однако на тебя это не произвело впечатления.
— Ни малейшего.
— Осмелюсь заметить, Трейси, ты все же зря не послушался. Ведь не все в тебе зло, Трейси!
— Что за странный ход рассуждений привел тебя к такому выводу?
— Ха! — рассмеялся Фортескью. — Но ведь в каждом даже самом скверном человеке таится искра добра.
— Интересно знать, когда это я был к тебе добр? Исключая, разумеется, те случаи, когда я был вынужден просить тебя оставить меня и мои дела в покое.
— Я не имею в виду эти случаи, — сухо заметил Фортескью. — И не расценивал в тот момент твои поступки в этом свете. Я имею в виду отдельные эпизоды…
— Смотри, не навлеки на себя проклятия столь необдуманными высказываниями, — спокойно произнес его светлость.
— Ты сам прекрасно знаешь. Когда ты вытащил меня из этой проклятой долговой ямы.
— Теперь вспомнил. Да, это было чертовски благородно с моей стороны. Сам до сих пор недоумеваю, зачем я только это сделал.
— Именно это и хотелось бы знать.
— Наверное, я испытываю к тебе некоторое подобие привязанности. И уж точно не сделал бы того же для любого другого человека.
