В черном великолепии герцога Андоверского ждет неудача в похищении светской красавицы. Его телохранитель Лью Трейси Клэр Бельмануэр, облаченный в черное с серебром, не ожидает легкой победы. Эта книга — портрет мрачной интриги и нераскрытого заговора в мире богемных грез....
— Даже для собственного брата? — резко спросил Фортескью.
К этому времени они пересекли Серкус и шли по Гей-стрит.
— А уж для него — в последнюю очередь, — последовал невозмутимый ответ. — Ты что, думаешь сейчас о трагическом положении, в котором оказался Эндрю? Занятно, не правда ли?
— Неужели тебе это кажется занятным?
— Конечно! И мне хотелось бы продлить удовольствие, но тут на выручку этому юному болвану поспешил мой почтенный родственник.
— Ты хочешь сказать, что отказался бы ему помочь?
— Боюсь, в конце концов все равно пришлось бы.
"— Нет, все же у тебя что-то неладно с головой! — воскликнул Фортескью. — Иначе чем объяснить твое столь противоречивое поведение?
— Мы, Бельмануары, все немного сдвинутые, — мягко заметил Трейси. — Однако полагаю, что в моем случае это не что иное, как проявление концентрированного зла.
— Я не верю! Ведь ты доказал, что можешь вести себя совершенно иначе! Ты не пытался ободрать меня, как липку, хотя вполне мог. Как, к примеру, всех этих несчастных юнцов, с которыми садишься играть.
— Просто с тебя нечего взять, — возразил герцог.
— И ты не насмехаешься надо мной в этой столь свойственной тебе отвратительной манере. Почему?
— Да просто нет охоты, вот и все. Ты мне нравишься.
— Ни капли здравого смысла! Ну, а кто-то другой, кроме меня, тебе симпатичен?
— Знаешь, что-то в голову не приходит. И потом, нельзя сказать, чтоб я так уж обожал тебя. Мне претят манеры моих братьев. Я любил многих женщин и, без сомнения, буду любить еще…
— Нет, Трейси, — возразил Фортескью, — ты никогда в жизни не любил ни одной женщины.
— Не стоит так убиваться, Фрэнк. Уверяю, я того не стою.
— А я склонен думать, что все же стоишь! И еще мне кажется, что если б тебя любили, когда ты был еще ребенком… Твоя мать…
— Ты когда-нибудь видел мою мать? — лениво осведомился его светлость.
— Нет, но…
— А сестру?
— Э-э, да…
— В ярости?
— Но, послушай…
— Потому, что если б видел, то узнал бы, какова была моя мать.
— Понимаю.
— Господи! Да ты никак меня жалеешь? — с состраданием в голосе воскликнул Трейси.
— Жалею. А что, ты считаешь, у меня нет для этого оснований?
— Фрэнк, дорогой, уверяю, жалеть не стоит, пока я сам себя не пожалею.
