В темных подворотнях города происходит внезапное прибытие, где каждая маневра оборачивается новым ударом. Один за другим, люди падают, заблокировав или отражая невидимых агрессоров, пронизанных холодным злобным оружием. Сюжет стремительно развивается в интригующей мрачной атмосфере безумного балагана и неожиданностей....
Но ситуация в любой момент может развернуться так, что нам станет не до этих церемоний.
Из проулка полезли новые твари. На площадь вывалилось сразу с полторы дюжины уродов разной степени потрёпанности. У одних шкуры были истыканы болтами, другие хромали, держась за истекающие кровью конечности, кожу третьих рассекали глубокие порезы и чёрные дыры уколов, оставленные алебардами. Они тут же бросились в нашу сторону, вслед за предыдущими.
Снова щёлкнули арбалеты. Тройка монстров, оказавшаяся ближе всех к нашему строю, повалилась на землю, как подкошенная.
Однако в следующий миг за их спинами из проулка выползало нечто такое, от чего у меня по спине пробежал лёгкий холодок. Оно не было похоже на остальных тварей. Скорее даже разительно от них отличалось. Внешне существо напоминало человека. Нормальная прямая походка, руки не оканчивающиеся длинными заострёнными когтями, ничем не заросшие глазницы, в провалах которых вполне отчётливо виднелись чёрные зрачки глаз. Но на этом сходство заканчивалось.
Кожа, как и у прочих, была серая с чёрными прожилками, напоминавшая подёрнутые пеплом угли. Губ не было. Вместо них виднелась широкая доходившая почти до ушей пасть, усеянная острыми, чуть искривлёнными клыками. Вернее до того, что от ушей осталось. Вместо раковин виднелась лишь пара слуховых дырок. Носа не было тоже. На его месте зиял черный провал, разделённый надвое лицевой хрящ. Череп вместо волос покрывали костяные наросты, прорвавшиеся сквозь кровоточащую кожу, и образовывавшие некое подобие хаотично расположенных пластин-щитков.
Ростом оно превосходило Тура на две, а то и вовсе — три головы. И было заметно шире в плечах чем он. Но, что самое странное: на теле твари виднелись остатки доспехов. Обрывки старого гамбезона, торчавшие из под натянутой до предела ржавой кольчуги, держащееся на честном слове оплечье, поножи, а вернее одна из пластин от них оставшаяся.
