Терехов изначально выбрал самый простой способ: прихватил медицинскую справку как документ поводыря для слепой женщины, которую он привёз домой после операции. Это объясняло все ненужные атрибуты — бинты под маской и саму кожаную маску, напоминающую восточную паранджу. Такое решение вызывало сочувствие у всех — от кого-то до самого свода народных чувств....
Он попытался нащупать ногой опору и спуститься, но внизу оказалась пустота.
— Не смей! — прошипела она змеёй. — И не прикасайся ко мне!
— Ты обещала повиноваться!
— Ничего я не обещала! Исчезни с моих глаз!
— Думаешь, я тебя оставлю здесь тихо умирать? — Терехов всё-таки нащупал уступчик, поставил ногу. — Не дождёшься!
И получил чем-то по ноге, похоже, камнем.
— Не смей трогать меня!
— Ты же истечёшь кровью, дура!
— Какое тебе дело?
Когда Андрей упал и расшиб нос, пришла мысль, что Алефтина могла так же упасть и напороться на сосульку: они торчали в русле речки повсюду — коварные, полу-занесённые снегом и острые, как винтовочный штык.
— Где у тебя рана?
— У меня нет ран, иди!
— А зачем ты выгребла из рюкзака весь перевязочный материал?
Пожалуй, минуту из темноты не доносилось ни звука. Это притом, что она только что отлаивалась на каждое слово, как задиристая собака.
— Терехов, — вдруг послышался какой-то бабский вздох и насмешка. — Ты иногда бываешь такой тупой! До невозможности.
Он почуял, что попал в точку и надавил:
— Объясни, зачем тебе бинты, и я уйду. Если посчитаю нужным.
Алефтина усмехнулась злобно, с гортанным звуком.
— Да месячные у меня начались! Ты знаешь хоть, что это? Или первый раз слышишь?
— Месячные? — и в самом деле туповато переспросил он.
— Вот представь себе! Они самые! И льёт, как из ведра.
— Ну и что? Нельзя их пересидеть в чуме?
— Нельзя! — отрезала она. — Ничего нельзя! Пошёл вон!
— А что ты на меня орёшь? — возмутился Терехов.
— Как кто?
— Как затравленная собака! Подумаешь, месячные... Это же у вас в порядке вещей."
"— Это у вас там в порядке! — огрызнулась она, но уже без прежнего азарта. — А у меня нет.
Он опять начал тупить, и происходило это по причине какого-то трепетного и неосознанного прилива радости.
— Почему у тебя — нет?
— Ты остолоп, Терехов! Я дала обет безбрачия!
— Обет обетом, а природу не обманешь, — сказал он, наконец, что-то умное, но и тут не попал в яблочко.
— У меня шесть лет ничего не было! — теперь уже с отчаянием произнесла Алефтина. — Весь срок обета! Я уже забыла, как это происходит. А тут заболела грудь... Подумала, что о лёд ударилась... Потом пошло раздражение, нервы, страсти! И — на тебе!
Терехов вспомнил, как массировал ей грудь, и с облегчением подумал, что это был не сон и не бред.
— Ну, ничего, — попытался вдохновить спутницу. — Три дня — и пройдёт...
