Терехов изначально выбрал самый простой способ: прихватил медицинскую справку как документ поводыря для слепой женщины, которую он привёз домой после операции. Это объясняло все ненужные атрибуты — бинты под маской и саму кожаную маску, напоминающую восточную паранджу. Такое решение вызывало сочувствие у всех — от кого-то до самого свода народных чувств....
Он ехал и любовался изяществом и наполненной, сочной зрелостью этой безвольной руки, чувствуя, как ей хорошо и безмятежно спится.
Близко к воротам Репьёвского пристанища он подъезжать не стал, оставил машину на затуманенной прибрежной улице и пешим добрался к задымлённому густой влагой и отпотевшему монастырю.
Они недоговаривались о конкретном месте встречи, почему-то упустили столь важный момент для послушника, лишённого собственной воли. Однако тот уже был на ногах и поджидал возле стены, стоя, как пограничник, у столба с вмонтированной иконой, как с госсимволикой, только вместо автомата в руках была сторожевая трещотка.
За изгородью обители вернувшийся из самоволки Жора выглядел проще, поэтому вместо приветствия сразу же спросил:
— Где она?
— Дома, — влёт соврал Терехов. — Где же ещё?
Алефтина тем часом спала в машине, пользуясь густым туманом, который не пробивало рассветное солнце.
— Зачем ты оставил её в квартире? — взъелся Репей.
— Ты пропуска достал? — невозмутимо спросил Андрей. — Мне некогда.
Послушник Егорий опомнился, сделался покорным и даже услужливым.
— Прости, брат... Вот пропуска."
"Достал из-под куртки спортивного костюма и подал бумажки, свёрнутые вчетверо. Они и в училище бегали в самоволки точно в таких же зелёных костюмах с белыми полосками на рукавах, и назывались они олимпийками.
— Билеты лучше купить через Интернет, — посоветовал Репей.
— Ладно, разберусь...
— Ты торопишься? Мне сказать тебе надо...
Похоже, он опять приставал со своей исповедью.
— Говори, только коротко и быстро.
— Вы когда улетаете?
— Не скажу, — ответил Терехов. — Из конспиративных соображений.
— И правильно, — одобрил Репей. — А знаешь, что обратной дороги не будет?
Вслух Андрей ничего сказать не успел, даже шёпотом, но сделал некое движение губами вслед за своей мыслью, и Жора считал ответ.
— Хотел проводить и вернуться? — с насмешливостью искушённого старца спросил он. — Не выйдет у тебя, брат. Это я могу сейчас повесить трещотку на ворота и уйти. Куда глаза глядят. Не веришь?
Терехов пожал плечами. А Жора и в самом деле повесил её и показал руки.
— Видишь — свободен! Нигде ещё не был таким вольным, как здесь. Меня никто насильно не держит. Я в добровольном послушании перед Богом. Он милостив, пожелаю — и отпустит.
