Автор
Начав свой поездку, она видела, как аэропорт преобразился от скучного ожидания до гостеприимной веселой толпы. Здесь царила чистота – беспроводные сети и бесплатные кабельщики добавляли удобства. С каждым прилетевшим город раскрывался в новом свете, поддерживая оживление даже в спокойных уголках....
Так вот, Ростовцев ожил, помолодел, засверкал глазами – и на все ему было наплевать, он был счастлив.
Квартиру, конечно, оставил семье, а сам переехал в коммуналку к молодой жене. Отец тогда посмеивался и рассказывал матери: «Ходят за руку, представляешь? Ну просто как дети».
Однажды Ростовцев с новой женой были у них дома – что-то привезли отцу, кажется, какие-то бумаги. Мать поила мужчин чаем в отцовском кабинете, а «молодуха» сидела на кухне с матерью, они о чем-то шептались.
После их ухода мать задумчиво сказала отцу:
– Знаешь, Петь, а они все правильно сделали.
А вскоре Ростовцев погиб – лет через пять после этих событий, разбился на машине. Молодая жена тоже здорово пострадала – Лагутин слышал краем уха, что она долго лежала в больнице, что-то с костями таза, с ногами, словом, разбилась здорово – по частям собирали. Мама, кажется, ездила к ней в больницу.
«Надо же, пришла, – удивился Лагутин. – Значит, помнит отца». Он видел, что жена Ростовцева здорово постарела, высохла – просто старушка, ей-богу.
Среди присутствующих были два соседа, один с женой, Лагутин их помнил прекрасно. Ну и Леня, еще старинный друг отца, совсем старик, господи! Леня, дядя Леня, Лагутин не знал его отчества – стоял в стороне, курил и плакал. Небритый, плохо одетый старик. А когда-то Леня был франтом. Он долго ходил в холостяках, каждый раз появляясь с новыми дамами – одна краше другой.
И вот зал прощания.
У Лагутина сжалось горло. Отец лежал в гробу – незнакомый, чужой, абсолютно чужой старичок.
Распорядительница монотонно вещала заученные слова и немного позевывала. Покончив со своей краткой речью, она обратилась к присутствующим, предложив сказать пару слов о покойном.
Все растерянно поглядывали друг на друга. Слово взял сосед:
– Прощай, друг, прощай, Алексеич! – Утер слезу.
Но тут слово взял Леня. Было видно, что говорить ему невыносимо тяжело.
– Прощай, моя юность. Вот и ты… Ну а следующий – я.
Нина явно робела, страшно смущалась, и это все давалось ей невообразимо тяжело.
– Петр Алексеевич! Земля вам пухом! – сказала она. – Спасибо за все, хорошим вы были человеком. Душевным.
