Автор
Статский советник Бахметьев был настоящим волшебником в зале: великолепный шустовский коньячок, сигареты из Египта и беседа о смешных случаях — все это словно вытесняло обычную повседневность. Но поручик Савельев уже готов был убежать из этого обволакивающего мира, когда в кабинете появился Чернокнижник, и его мир рухнул навз mee....
— Сначала живот прихватило весьма даже чувствительно, но помаленьку проходить начало, сейчас и не болит вовсе, только муторно как-то в брюхе, вот и все…
В доказательство он приподнялся, сел на постели и потянулся за трубочкой, стараясь, чтобы вид у него был не то чтобы бравый, но безусловно выздоравливающий.
Почесавши в затылке, шумно повздыхав, Тягунов сказал:
— Ну ладно, тебе виднее. Коли все лучше и лучше…
— Говорю тебе, не болит больше. Мутит легонечко, и все. А вот есть решительно не хочется, так что не пойду я к ужину, буду валяться да табачком баловаться, табак — вещь полезная.
Тягунов звонко хлопнул себя ладонью по лбу:
— А я ж гадаю! В трактире обедал?
— Ну, обедал…
— Вот это оно и есть. Сожрал какую-нибудь тухлятину, куда сыпанули пригоршню перца, чтобы душок отбить… На Москве это сплошь и рядом, иногда неделю брюхо крутит, в нужник избегаешься.
— Трактир был приличный. Одни купцы и прочая чистая публика.
— Приличный — не приличный… — махнул рукой Тягунов.
— Нет уж, — решительно сказал Савельев. — Ты меня, Фаддеич, от ваших армейских придумок избавь, я человек сугубо статский, и никогда на службе не состоял. Перебедую. Ни за что не буду такую дрянь хлебать.
— Ну ладно, ладно, — сказал Тягунов, все еще внимательно и даже заботливо к нему приглядываясь. — Рыгать-то не тянет? А понос не подступает?
— Ничего такого, — сказал Савельев.
— Ну и слава богу. Легко отделался.
— Выпью, — сказал Савельев. — Попозже, когда и мутить перестает.
— И точно, ожил. А то лежал, за брюхо держался, да стонал, как роженица… Ладно, пойду я уж. К ужину давно позвали. Выздоравливай тут…
Последующие часа полтора оказались для Савельева испытанием нешуточным и мучительным.
