28 июля 1890 года, в окрестностях Ростова-на-Дону. Солнце жадно сжигает степную землю, а черные тучи надвигаются из востока, создавая непреодолимый ветер. Раздавался отдаленный писк сусликов и гул рыбы на Дону, поднимаясь к лесам на берегу. В воздухе пахло сухостью и жарой, всё вокруг окутывало таинственным шепотом природы, как в зазеркальной сказке....
Приказчик, мотнув кудрями, заключил:
— Нет никто.
— Ты говорил про подвал, про музей, — напомнил студент, указывая на ведущие вниз порожки.
— Да! — воскликнул тот. — Но там темно! Он ставни не открыл.
— Подожди.
Клим вынул спички и зажёг керосиновую лампу. Дом, судя по всему, не освещался газом.
Толстяк взял лампу и застучал каблуками по лестнице. И вдруг снизу послышалось:
— Аствац им![14] Иди суда!
Студент спустился вниз и оторопел: перед ним на спине лежал человек с ещё густыми, но уже седыми усами.
— Мёртвый? — спросил Бабук.
Ардашев потрогал шею Верещагина:
— Да, остыл уже.
— Коранам ес![15] С лестница упал?
— Пока не знаю.
— Что будем делать?
— Я видел городового у Нового базара. Позови его, а я пока здесь подожду.
— Зачем городовой? У Виктора Тимофеевича телефон есть.
— Тогда телефонируй.
Бабук передал лампу Ардашеву, а сам поднялся наверх.
Клим, поставив лампу на полку, повернул труп на бок. На затылке покойного выступили мозги, их след уже отпечатался на каменном полу. Он поднял рубаху, а потом поочерёдно задрал до колен каждую брючину и рукав левой руки. Ни на туловище, ни на голенях ушибов не имелось, да и одежда была чистая."
"Ардашев огляделся.
Поднимаясь наверх, студент обследовал ступени и перила лестницы. На одной ступеньке он заметил белую пыль. Наклонившись и осветив лампой, понял, что это был мел.
