28 июля 1890 года, в окрестностях Ростова-на-Дону. Солнце жадно сжигает степную землю, а черные тучи надвигаются из востока, создавая непреодолимый ветер. Раздавался отдаленный писк сусликов и гул рыбы на Дону, поднимаясь к лесам на берегу. В воздухе пахло сухостью и жарой, всё вокруг окутывало таинственным шепотом природы, как в зазеркальной сказке....
И что я должен делать после этого? Благословить вас на государственные преступления? А не опасаетесь ли вы, что после вашего ухода я заявлю на вас жандармам? И вас отыщут через несколько часов, а может, и быстрее. Кстати, вы где остановились? В гостинице? На квартире? Адресок не оставите?
— Шутить изволите, ваше высокопреподобие?
— Отнюдь.
— Честь имею кланяться. Жаль, что вы мне не поверили. Но я вас уверяю, наша встреча не последняя.
Человек поднялся и вышел из комнаты, тихо затворив за собой дверь, словно боясь ещё больше рассердить недовольного архимандрита.
IIВ трактире на Графской улице Бессовестной слободки, расположенной на правом берегу реки Темерник, за три квартала до межи станицы Гниловской, было шумно. Играла гармошка, да слышался хриплый, полупьяный голос певца, развлекавшего небогатый местный люд Тобольской-тюремной:"
"Я в Петербурге уродилсяИ воспитался у родных,А воровать я научилсяТам у приятелей своих.В Сибирь жестокую далёкоСудом я в ссылку осуждён,Где монумент за покореньеВ честь Ермака сооружён.
В воздухе стоял смешанный запах варёной баранины, чеснока, керосина, чадившего в лампах, и табака.
— Где он? Показывай, — велел человек с рыжими усами-щётками в старом картузе мальчишке, стоявшему рядом с ним.
— Вон у стены. В углу. Один сидит… Дядь, пятиалтынный[68] гони, ты же обещал.
— Я тебя сейчас так нагоню, шантрапа ростовская, что мало не покажется! Гривенника за глаза хватит, — изрёк он и сунул мальчишке в руку десять копеек. — Убирайся, пока уши не натрепал!
— Чтоб ты сдох, куркуль рыжий! — у самого выхода крикнул чумазый пострелёнок и дал дёру.
