28 июля 1890 года, в окрестностях Ростова-на-Дону. Солнце жадно сжигает степную землю, а черные тучи надвигаются из востока, создавая непреодолимый ветер. Раздавался отдаленный писк сусликов и гул рыбы на Дону, поднимаясь к лесам на берегу. В воздухе пахло сухостью и жарой, всё вокруг окутывало таинственным шепотом природы, как в зазеркальной сказке....
Не обращая внимания на мальчишку, незнакомец уселся рядом со стариком с седыми усами, сросшимися с реденькой бородкой, на которого только что указал малец, и спросил:
— Левон Саркисович Погосов, верно?
— Ну я. Что надо? — доливая в рюмку последние остатки водки, совсем недружелюбно ответил тот.
— Поговорить хочу.
— А чего зазря губами шлёпать? Возьмите, так сказать, выпить чего-нибудь да закусить. Вот тогда и побалакаем.
— И то верно. Я и сам проголодался, — вымолвил собеседник и поманил полового.
— Чего изволите? — осведомился худой, как штырь, трактирный лакей с вымученной улыбкой на желтушном лице.
— Полштофа казёнки, колечко колбаски кровяной, капустки квашеной и два куска пирога с рыбой.
— Вот это по-царски! — обрадовался старик. — Давай знакомиться, мил-человек.
— Маркин я, Прохор. Учитель истории.
— О! Я историю уважаю!
Половой уже принёс поднос с закусками на тарелках, графин и водку.
— Ну-с, за знакомство! — подняв рюмку, провозгласил Маркин.
Когда рюмки опустели, новый знакомец вновь предложил выпить, и предложение было с радостью принято.
Заедая капустой, старик осведомился:
— И всё же не пойму, зачем я вам понадобился, сударь вы мой. Что с меня толку? Я ведь, так сказать, давно в отставке. Выше титулярного[69] не прыгнул. Пенсион кой-какой, конечно, получаю, но не он же вас интересует, правда? Раньше, когда я в Нахичеванском магистрате служил, люди ко мне обращались, и я им всегда помогал. Бывало, завалится чьё-нибудь прошение за шкаф, а я его отыщу да на подпись городскому голове лично подам.
